…Он был одним из многих, и вошёл в мою жизнь, как и прочие — через постель. Знойным августовским вечером я встретила его в одном из местных питейных заведений, куда зашла с одной лишь целью — купить любовь на одну ночь. Меня устраивали краткосрочные необременительные отношения без привязанности и будущего: увидел, заплатил, использовал, а затем вышвырнул вон. Ни на что серьёзное не было ни времени, ни сил, ни желания. В последнее время я всё чаще обращала внимание на молодых парней, днём безуспешно отиравшихся возле всевозможных контор в поисках работы, а вечером — идущих в кабак забыться от гнетущей безысходности. Именно они становились объектом моего интереса. К услугам профессиональных альфонсов я не прибегала: их наигранные слащавые ужимки вызывали презрение.
Он сидел за соседним столиком с приятелями и буквально в упор расстреливал меня взглядом. Потёртая замшевая куртка, засаленная на рукавах, языки выбившегося из-под неё ворота красной холщовой рубахи, кожаная кепка, лежавшая рядом с бутылкой дешёвого сидра… Студент? Мастеровой? Механик?..
Взгляд напротив становился всё упорнее, в нём появилась какая-то безотчётная страстность. Едва уловимым кивком я сделала юноше знак в сторону дверей, затем нарочито громко потребовала счёт, и ещё раз посмотрела на него, давая понять, что буду ждать его на улице. Он вышел через минуту. Не говоря ни слова, положил свою руку мне на затылок и притянул к себе, ткнулся шершавыми, обветренными губами в мои губы. До машины, стоявшей через дорогу, мы доплелись вслепую, спотыкаясь, вцепившись друг в друга жадными, нетерпеливыми пальцами.
…Я проснулась от какого-то шуршания. Повернув голову, увидела, как он, сидя на краю кровати, чиркает что-то в блокноте.
— Что ты делаешь?
— Рисую.
На листке резкими энергичными штрихами была запечатлена спящая нагая женщина.
— Если когда-нибудь этот этюд превратится в картину, я назову её «Одиночество приходит в сумерках», — сказал он.
— Ты художник?
— В свободное время.
Мне хотелось спросить: «В свободное от чего?», но я сдержалась, да это и неважно — времени на разговоры всё равно больше не было: рано утром я планировала ехать в банк, и с ночным гостем пора было закругляться.
Закалывая растрепавшиеся волосы, я указала жестом в сторону тумбочки:
— Деньги возьми там.
Бросив на меня недоумённый взгляд, он машинально открыл ящик тумбочки. Недавнюю растерянность сменила гримаса отвращения. Он сгрёб банкноты и швырнул мне в лицо. Я и опомниться не успела, как на меня со всех сторон посыпался град тумаков.
— Сука! Какая же ты сука! — вопил он, лупцуя меня, как иступлённый.
— Прекрати! Что ты делаешь? — орала я, уворачиваясь и заслоняясь руками от затрещин.
Наконец мне удалось оттолкнуть его и вырваться.
— Ты чокнутый, да? — отбежав от него на безопасное расстояние, я набросила на плечи пеньюар. — Ты меня чуть не убил!
— Я, по-твоему, кто — проститутка? Как ты смеешь так меня унижать!
— Прости… я не думала… — ситуация была настолько нелепой, что я чертыхнулась.
— Сволочь! — процедил он, запуская в меня блокнотом.
Я присела, и он просвистел над головой.
— Извини, я не хотела тебя обидеть… — теперь на свету я смогла его, как следует рассмотреть: голый, встрёпанный, взбешённый — он был чертовски хорош собой.
— Думаешь, я пошёл за тобой, потому что мне нужны были твои вонючие деньги? Ты просто понравилась мне!
— Ладно, хорошо… я просто понравилась тебе… Конечно, кто же спорит… Только не дури, ладно!
Вслед за блокнотом полетела подушка.
— Гадина!
— Эй, эй, угомонись!.. Признаю, я была не права… Прости, пожалуйста!..
Подняв с пола блокнот, я с удивлением перелистала страницы, изборождённые карандашными зарисовками. Ничего не понимая в искусстве, я на всякий случай сказала, что это здорово.
— Ты ни хрена в этом не понимаешь! — натягивая штаны, прорычал он.
— Но мне правда нравится!.. — это уже походило на заискивание. — Как тебя зовут?
— Не твоё собачье дело!..
Выругав последними словами, он ушёл.
…Через несколько дней в мой кабинет заявился Отец Гуга и, не говоря ни слова, протянул сложенный вчетверо лист бумаги. Развернув его, я увидела свой карикатурный портрет: эдакая дьяволица, на которой кроме чулок и колье ничего не было, в неприличной позе возлежала на тугих мешках с надписью «кофе» и прикуривала от банкноты в полмиллиона рейсов.
— Какая гадость! — пробормотала я. — Где вы это взяли?
— Этими картинками обклеен весь город.
— Пошлите людей — пусть снимут… И перестаньте ухмыляться — это не смешно!..
Как только за управляющим затворилась дверь, я достала из ящика письменного стола забытый ночным гостем рисунок. Положила рядом с тем, что притащил ехидный Гуга.
…Два обнажённых тела. Внешнее сходство между ними — очевидно. И вместе с тем — это две разные женщины.
Одна из них словно и не была раздета: цинизм, нелюдимость, холодность, скепсис надёжно укутали её от посторонних глаз, но, странное дело, — не сделали сильнее: на свете не было более ранимого и уязвимого существа, чем эта порочная и агрессивная леди.
