Слишком многое свалилось на парня одним днем. Любимую потерял, тайком, словно тать, вынес ее из Цитадели, нарушая запреты, провел над ней обряд, потом увидел, как поднялась она — изуродованная, страшная, чужая — и снова упокоил, только уже не человека, а злобную нежить.
— А ты Ихтор чего за ними увязался, а? — поинтересовался некромант. — Иль ты слышал, как Нэд грозился запорть всякого, кто хоронить ее сунется?
Крефф невозмутимо вытер мокрое от снега лицо и ответил:
— Они все равно бы пошли. Только одни. Ни путь к каменоломням не знают, ни дорогу в лесу. Или бы ноги переломали или заблудились. А так и девка в земле, и эти двое дураков целы-невредимы. Да и наука обоим. Ночью за стены в одиночку выйти это тебе не свитки зубрить. На пользу все. Идемте.
И он зашагал прочь.
— Идем, дурень, — кивнул Донатос выученику. — Упокоил-то хоть с умом? Не обратится по весне твоя зазноба подснежником? Не пойдет в лесу у Цитадели поживы искать? А? Чего молчишь-то?
— Упокаивал я ее по обряду, — глядя в спину уходящему целителю, неживым голосом ответил Тамир. — Путь назад затворил, могилу обережными знаками отметил, резу закрыл кровью. Не поднимется.
Ему уже было все одно: запорют его до костей, сгноят в подвалах или еще что удумают. Он хоть и был жив, но душой словно умер. Не осталось у него более души. Выгорела дотла.
— Молодец, — похвалил наставник. — Коли забыл бы что, так не Нэд, а я бы тебя высек. Иди, да сопли подбери. Кто скулил, что родную душу упокоить не сможет? Ничего. Упокоил. А я, когда резу чертил, думал, у тебя полны штаны будут, едва она подымется.
На парня было жалко смотреть. Света и жизни у него в глазах не осталось. Лицо застыло. Он не разгневался поступком креффа, не вскипели в нем ни мятеж, ни ненависть. Равнодушное смирение отразилось в темных глазах. И Лесана не выдержала зрелища этого медленного умирания, угасания, опустошения.
— Да что ж ты за зверина лютая! — не выдержала девушка и, подлетев к Донатосу, стиснула руками его меховую куртку и затрясла рослого креффа. — Он сегодня все потерял! А ты, мертвечина смердящая, еще и изгаляешься! Все тут — изверги, но ты средь людей — тварь злобная!
— Да ты очумела, девка, — зарычал крефф, стряхивая с себя руки послушницы. — Крефф твой дурковатый и ты такая же?
Выученица, возможно стерпела бы иные какие слова, не заговори колдун о ее наставнике, будто о порожнем месте. Лесана не кричала, не кидалась, но ударила во всю силу.
— Сдурела? — заорал Ихтор, не успевший отойти далеко, и ринулся к ней бешеными скачками.
Однако было уже поздно. Вспышка! Переливчатая искрящаяся волна понеслась над рыхлыми сугробами. Донатоса швырнуло к стволу старой искореженной сосны, прикладывая к шершавому дереву с такой силой, что с раскидистых веток вниз обрушились шапки снега.
В этот самый миг на Лесану навалились сзади, заламывая руки. Но, даже будучи брошенной в сугроб, девушка продолжала устремлять свой дар к ненавистному колдуну, вдавливая его в могучий ствол.
Хрясть! Звонкая затрещина сбила с головы шапку. Хрясть! Вторая пришлась по уху и, хотя удар соскользнул, перед газами все поплыло. Девушка завалилась в сугроб. Крефф целителей навалился сверху, выкручивая разбушевавшейся послушнице руки.
— Окстись, дура бешеная! Ну? — и он посунул ее лицом в снег, чтобы слегка охладить пыл.
Но Лесана билась, вскидывалась из снега и кричала, срывая голос:
— Ненавижу тебя, урод проклятый! За что ты так с ним? С ней за что?
Донатос отлепился от дерева и, хотя по всему было видно, что приложило его изрядно, он подошел к корчившейся в снегу выученице, наклонился и прошипел:
— Да ты осмелела, как я погляжу?
Она снова дернулась, пытаясь вырваться, и выкрикнула ему в лицо:
— Такое дерьмо бояться — себя не уважать!
— Поглядим, какая ты смелая, — сплевывая кровь, усмехнулся Донатос и сказал, обращаясь к бессильно и безучастно застывшему в стороне Тамиру. — Ну а ты, чего стоишь с постной рожей? Ныне в мертвецкую пойдешь и выползешь оттуда, только когда троих мертвяков поднимешь. А потом уложишь. Чтобы наперед в тоску и печаль каждый раз не впадал.
С этими словами некромант направился в сторону Цитадели. Следом за ним, едва переставляя ноги, побрел Тамир. Оцепенение все никак не оставляло парня. Он словно плыл в липком тумане, не понимая происходящего, не отзываясь ни на что. И выпад Лесаны наблюдал как-то отрешенно, равнодушно.
— Вот что ты за дурища? — тяжело выдохнул Ихтор, ослабляя захват и отпуская послушницу, когда Донатос отошел. — Чего взбеленилась? Он теперь и дурака этого замордует и от тебя не отстанет! Клесх уехать не успел, а ты уже беду приманила!
— Не боюсь я его, — буркнула Лесана, отряхиваясь. — Мне наставник сказал, что в Цитадели нет того, кого б я побить не смогла.
