– Торопливость, – тихо сказал Леонид. Кровопотеря была серьёзная, но он оставался в сознании.
– Как изволите понимать, Леонид Алексеевич? – поинтересовался Эбергарт, стоя наготове в изголовье стола.
– Авантюризм.
– Есть силы рассказать подробнее? – ожил молодой хирург.
– Украли пушку. У англичан, с позиций.
– Украли? – не поверил своим ушам Николай Иванович.
– Да!
– Это же авантюра! – загудел толстяк Кусков.
– А я о чём? – с усмешкой отозвался бывший корреспондент. – Пушку-то оформили быстро. Но без снарядов. Пришлось воровать по новой, вот и зацепило.
– Вот! Теперь-то вы на личном опыте знаете, сколь нехорошо красть чужое.
– Вы прямо, как мой папенька.
– А кто у вас отец?
– Адвокат.
– Понятно! Но вас удачно зацепило. Особенно умиляет, что задело ягодичную. Это ваша ахиллесова пята, Леонид Александрович. То нарыв, то пуля, – сдерживая смех, обрадовался нелепому ранению Эбергарт.
– Враг бьёт в самое ценное, – серьёзно заметил Фирсанов.
– Аккуратней, я же со скальпелем! – воскликнул Александр Карлович.
– А вы молодцом! Но известно: торопливость – разновидность лени, – продолжая осмотр, приговаривал Николай Иванович.
– Две команды, которые должны быть приняты солдатом к безусловному исполнению всегда: лежать и смирно, – подтвердил Александр Карлович.
– Так я уже – фельдкорнет!
– Враг явно метит в точку роста! – сказал толстый доктор, срезая ножницами лоскуты одежды.
– Повышение праздновали? – опять едко поинтересовался Эбергарт.
– Ага! И английский поцелуй вдогонку? – ответил Фирсанов.
– Вам бы всё шутить, Леонид Александрович. Помолчите, поберегите силы. – И Кусков обратился ко второму хирургу: – Александр Карлович, будьте добры, штопайте ниже, а я займусь затылком. Больной, как обезболивать будем?
– Каков выбор? – шлёпая губами по столу, поинтересовался раненый.
– Два санитара и полотенце в зубы, тяжёлым в лоб для облегчения сознания или спирт.
– Последнее соблазнительнее, – отшлёпал выбор больной.
– Соня, разведите спирту по стандартной прописи, – попросил сестру Кусков.
– А что, чистого нельзя? – захорохорился раненый.
– Учтите, голубчик, употреблять снадобье придётся натощак, – урезонил «выпивоху» Эбергарт.
– Соотношение шестьдесят девять на тридцать один и пьётся легче, и действует сильнее, – улыбаясь, поделился секретом толстый хирург. – Прекрасное следствие изнурительного труда моего кропотливого ума. Опыты ставил на себе.
– И не один раз, – подтвердил Александр Карлович.
Софья внесла стакан, одной рукой подняла Фирсанову голову, а второй ловко влила «лекарство» в рот. С трудом усмирив порцию, Леонид глазами попросил его уложить.
Через две минуты каждый хирург приступил к своему участку. Когда Кусков тронул пальцами рану на затылке, Фирсанов дёрнулся и потерял сознание. Софья вскрикнула.
– Вот и чудненько, – прогудел Николай Иванович.
– Изъединова, оставьте ваши вскрики курсисткам, – отреагировал Эбергарт.
– Александр Карлович, а на выдающееся место пришей ему пуговицу.
– Хорошо. А необходимость?
– Чтоб легко отстёгивалась в поисках приключений.
– Прошью суровой, чтобы наверняка. Большую, с серебряный рубль размером, с четырьмя дырками. Заодно закроем шрам от чирья. Есть такая?
– Поищем, – серьёзно сказал Николай Иванович и стал что-то увлечённо искать среди инструментов.
– Да вы чего? Шутите? – потеряв всякое чувство юмора, всерьёз забеспокоилась Софья.
Хирурги синхронно засмеялись.
– Голубушка, не смешите под руку. А то ведь на самом деле пришьём ему чего-нибудь не туда.
– А бракованный кому он нужен?
– Мне, – еле слышно сказала сестра, но за весельем врачей этого никто не расслышал.
К концу операции, через четыре минуты, Леонид пришёл в себя.
– А вы не верили в мою пропись? – укоризненно сказал Кусков.
– Всё?
– Разделку закончили, подача блюда зависит от вас, – тихо заметил Александр Карлович. Он всегда мог найти чуткие слова для поддержки.
Полностью закрыв имевшийся личный дефицит сна, Фирсанов просыпался с рассветом и любовался пробуждением природы. Восход на юге Африки был скоротечным и бурным. То видны чёрные силуэты листвы деревьев на сиренево-розовом фоне неба, то – не успел моргнуть, – уже всё залито ярким светом и всё живое бурно радуется солнцу. Он вспомнил, как это случалось в Павловске. Едва неторопливо исчезала луна и тихо гасли звезды, природа не спеша входила в нарождающийся день. Как обнажённая купальщица в тёплую с ночи реку, скрытую местами туманом. Коснётся ножкой, ойкнет и, подобрав волосы, входит величаво в воду. И кто-то, особо торопливые, уже начинали подавать свои робкие голоса, тон которых повышался с подъёмом светила над горизонтом. А тут – трах-бах! – и уже все скачет, стрекочет и заявляет о себе во всё горло. Напор и никакой ложной стыдливости.
