Рассказ пациента:
Одна моя знакомая приставала ко мне, обнимала, целовала. Тогда я сказал ей ласково: «Давай без антимоний, сразу же в жопец.» Она заплакала и убежала.
Другая настаивала: «Если ты когда-нибудь заведешь себе постоянную девушку, то это обязательно буду я.» «Если я обзаведусь постоянной подругой, — задумчиво ответил я, — то стану ее все время в жопец жучить…» Она обиделась и ушла.
Жена моего друга сообщила мне как-то: «Я видела во сне, что мы будем вместе.» «А было ли там что-нибудь насчет жопца?» живо поинтересовался я. Она тоже сильно расстроилась.
Так началась эта история, эта мука, эта болезнь. Постепенно жопец затмил все. Когда-то давно, в детстве, я писал о своей неизбывной тоске по мягким грудям женщины. Когда-то давно, в детстве, я мечтал во снах о прекрасных глазах. Тогда я не знал, да и не мог знать Этого. Только сейчас я догадался — все мои видения, грезы, чувства, тексты, мечты были лишь набросками, прелюдией к одной великой и вечной, ныне всецело захватившей меня теме — теме Божественного Жопца. Как-то раз в кругу друзей мой старый приятель сказал: «Чеченам этим, — так он сказал, — за все их дела давно пора попец раскрокодилить.» Это похожее, приближающееся по смыслу, но все же не совсем точно, точнее, совсем не верно, неправильно, данное им определение, эта совершенная им подмена значения, так неприятно поразила меня, покоробила, удивила, что я закричал: «Нет, нет, нельзя, нельзя искажать смысл, корежить название, не попец вовсе никакой, а жопец, жопец, жопец!» Друзья удивленно посмотрели на меня, и я, затихнув, смутился и отворотил глаза в сторону. С тех пор в компаниях я стал тих, задумчив, почти молчалив, на все заданные мне вопросы отвечал немного- вернее, двухсложно, зато коротко и ясно: «жопец». Изредка пытался поддержать беседу, кстати и некстати, и тогда опять повторял дорогое мне слово — здесь с трудом удержался, чтобы не написать — имя… И лишь однажды, в пьяном угаре, вышел из себя, «жопец» — возопил, заорал бешено, нелепо взмахивая руками, вращая глазами, белками, зрачками, еtcetera.
Одной, одной, но пламенною страстью я был гоним по жизни. По улицам, по бульварам бродил в поисках Жопца. Прекрасного Жопца. Приглядывался, ловил очертания взглядом, стремился затеряться в толпе, раствориться в толчее рынка, сутолоке потока и все искал, искал, так надеялся, но — тщетно.
В тот достопамятный день с утра я, как обычно, съел три таблетки сиднокарба и шесть циклодола, немного покурил — голова не болела, настроение было, как всегда, в это время, этой осенней, этой унылой порой, романтическое, немного сентиментальное, такая возвышенная грусть, нечто сравнимое — по мнению моего соседа-алкоголика, мы с ним не раз сопоставляли наши чувства, так вот, в это время мое состояние духа, как ни странно, практически совпадало с его, а он уже успевал принять грамм триста, не меньше, и впадал не то что в меланхолию, а —, мы, кстати, встречались на лестничной клетке, куда оба выходили покурить, он — сигареты «Дымок», подаренные мной ему, щедро я одарил его, пачек двадцать отдал, старых, завалившихся, я нашел их в полиэтиленовом пакете под платяным шкафом в комнате сестры, от кого-то достались, так сказать, в наследство, сложно понять от кого, раньше народу в квартире бывало много — и своих и посетителей, а сейчас почти никого, пустота, все куда-то подевались, рассосались, может быть, произошла диффузия тел с воздухом, а быть может, есть еще какая-нибудь причина, мне кажется, это я запоздал, задержался, а они сумели вырваться и перейти на другой перрон, пересесть на другой поезд, и на том новом уровне они курят совсем иные сигареты, очень хорошего качества, высшего сорта, все курят в том числе и те, кто раньше никогда не курил, скажем, моя тетя или двоюродный дядя, он жил в пятой комнате нашей необъятной квартиры, в этом доме, который построил мой дедушка, мне кажется, нет, я почти, практически уверен, они курят там сигареты «Мальборо», или даже Кастальский табак, или по кругу ямайские шишечки — пищу богов; так вот, мне это наследство не пригодилось, ибо я не курил ни папирос, ни сигарет, короче, мы стояли вместе, и он тянул свой «Дымок», а я вдыхал сладкий аромат чуйской долины, и — пока не забыл — это самое чувство, которое нас охватывало тогда, это самое чувство он, почему-то, достаточно странно, но, в то же время абсолютно точно, именовал, называл, величал, да, именно величал — Эпохой Возрождения.
Мы покурили, и он вернулся обратно за железную дверь непонятно, зачем ему железная дверь, хотя, впрочем, чего тут непонятного, чем человек замкнутее, тем больше он ставит дверей у выхода — ровно как и у входа — своей квартиры, у меня, например, три двери, две деревянные и одна железная — а я пошел к метро, честно говоря, без особой цели, так, покататься.
