Господи, так что со мной произошло? Я ломаю голову: ради чего рожден человек? что такое импотенция и фригидность? что такое женщина? и, наконец, что такое любовь?
Скорей бы обменять квартиру на Барнаул.
Мне надоела жизнь. Я варился в этой грязи, пока был мужчиной, а чем мне теперь заниматься? Собирать бутылки? Одно было удовольствие — женщины, а теперь и его лишился. Ни профессии, ни работы. Боже, подскажи, как мне быть?
Господи, подскажи, как мне жить? Задал в тысячный раз вопрос и поехал в воскресенье в Загорск, надеясь найти ответ на святой земле Троице-Сергиевой лавры.
Заходил в храмы, глядел на лики святых, неистово крестился и спрашивал: как мне быть? Святые молчали, но на душе становилось светлее.
В небольшой старинной церкви в длинной очереди переминались с ноги на ногу молодые женщины. Куда они стоят, что за ритуал, посвященный только женщинам, почему ни одной старушки? Женщины косились на меня, и лица их недоуменно вопрошали: зачем я к ним затесался? Может, улавливают взгляд ненормального, ведь эта рабская покорность так и сидит в моих глазах, особенно — если задумчив. Милые женщины, но почему, почему вы так на меня смотрите? На Руси испокон веков блаженных считали Божьими людьми. Иногда они, выполняя волю знати, кричали с паперти, что время сменить того или иного неугодного сановника. И этому прорицанию внимала не только толпа, но и самодержец. И даже если они несли в церкви несусветную чушь, в их словах выискивали затаенный смысл. Взять хотя бы Ваську Блаженного. Юродствовал на паперти Покровского собора, прорицал, а после кончины был погребен под сводами собора, и место его упокоения осеняет один из куполов, а храм, стоящий в сердце России, называют именем русского блаженного. В наше кровавое время для пророков понастроили дурдомов и тюрем. А если выйти сейчас на паперть и прокричать: «Долой!..» Стоп. Кого долой? Кто виноват?..
Раньше блаженных чтили и простой люд, и духовенство, а теперь, если взять, к примеру, меня, то пользовался благосклонностью только у женщин, и то пока был мужчиной.
А сейчас как мне жить?
Все же решил узнать, за чем очередь.
— На исповедь, — тихо ответила зеленоглазая в голубой блузке.
Медленно брел по святой земле Троице-Сергиевой лавры на выход и думал: милые, любимые женщины! Грешите в одиночку, каетесь — в очереди!
Вспомнился давний случай. Как-то, бродя по Подмосковью вышел к полуразрушенной стене из красного кирпича с большим проломом. Шагнул в него. Передо мной — деревянный магазинчик, закрытый на обед. Возле него на лавке, с бидоном у ног, клевал носом старик.
— Здорово, дедуль!
Старичок встрепенулся и посмотрел на меня.
— Здорово, коль не шутишь.
— Скажи, дедуля, что здесь раньше было?
— Монастырь, паря, женский монастырь.
Дед оказался словоохотливым и рассказал, как Христовы невесты в монастыре царствия небесного искали.
— Вон гараж. Там раньше кельи ихние стояли. Я парнем тогда был, так мы, сельские, как ночь — так через забор, по приступочкам, и туда, туда… — Усы у старика поползли вверх. — А как начали при Сталине в монастыре все крушить — добрались и до келий. Полы вскрыли, а в земле-е-е… вот такие вот черепа. — И дед для наглядности показал свои высохшие, сложенные вместе, кулаки. — Скидывали и закапывали, и снова грешили. Вот так, паря. — Дед помолчал и добавил — Сладок был грех.
— А из монашек в живых кто остался?
— Не так давно последняя померла. Калерией звали. Со мной доживала Я ее все пытал: «Скажи, Калерия, грешна?» Она отмалчивалась, а перед смертью покаялась: «Грешна. И мой ведь ТАМ». Ее келья была угловая, а я в угловой бывал не раз. Кто знает, может, моего и скинула. Н-н-да-а-а.. — Дед поскреб пятерней за ухом. — Стоило прятаться за монастырскими стенами, чтоб творить любовь по-воровски. Монашки и лиц-то наших в потемках толком не могли разглядеть. Какая тут, к черту, любовь.
Хочу, стремлюсь, но не могу понять себя, Боже. Уж если я, дурак, не пойму себя, то как же умные поймут друг друга? Помоги им, Господи.
Каждый день ломаю голову: для чего живу? Однажды так напрягся, что меня бросило в жар, в голове раздался женский визг, перешедший в вой, затем вселенское гортанное клекотанье, и я отключился.
Больше месяца был не в своем уме и, купаясь в ванне, почувствовал себя мужчиной. Вспомнил Вику, и кукурузина взметнулась к животу, выплеснув на пол воду.
Целую неделю ходил мимо дома Вики и наконец встретил.
— До безумия соскучился по тебе! — выкрикнул я.
— Молодец блаженный! Ступай домой. Сейчас приду.
И вот Вика снова в моей постели! Какая она великолепная!.
Уходя, сказала:
— Скоро приедет из отпуска моя подруга, Валерия, и мы будем встречаться у нее.
Все реже и реже прозреваю, и вести дневник не хочется. Сколько можно.
С Викой встречаюсь у Валерии. Ее квартира в центре Москвы превратилась, как и Татьянина, в штаб женщин. Они меня до сумасшествия любят. Боже, сделай так, чтоб больше не прозревал: надоел вселенский бардак. Когда не в своем уме, я — блаженный.
