Маршал нашел его величество в маленькой гостиной, куда за ним последовал кое-кто из придворных, которые предпочли пожертвовать ужином, лишь бы не допустить, чтобы рассеянный взгляд государя упал на кого-то другого, а не на них.
Но у Людовика XV в этот вечер были, по-видимому, другие дела, кроме созерцания своих приближенных. Он отпустил придворных, объявив, что не будет ужинать, а ежели и поужинает, то в одиночестве. Все бывшие в Салоне тотчас откланялись и, опасаясь вызвать неудовольствие дофина своим отсутствием на празднестве, которое тот устраивал после репетиции, упорхнули, точно стая прожорливых голубей, прямиком в апартаменты его высочества, готовые уверить наследника, что ради него покинули короля.
Людовик XV, которого они оставили с такой поспешностью, даже не заметил этого. В других обстоятельствах жалкие ухищрения его ничтожных приближенных вызвали бы у насмешливого короля улыбку, но на сей раз они не произвели никакого впечатления на Людовика XV, который не упустил бы случая высмеять любой физический или умственный недостаток даже самого лучшего друга, если, конечно, допустить, что у него мог быть друг.
Нет, в эту минуту все внимание Людовика XV было приковано к карете, стоявшей у главных ворот Трианона, — карете, кучер которой, казалось, только и ждал, когда ее золоченый кузов чуть осядет под тяжестью седока, чтобы хлестнуть лошадей.
Эта карета, освещенная пламенем факелов, принадлежала г-же Дюбарри. Самор, сидевший рядом с кучером, то вытягивал, то подбирал ноги, словно качался на качелях.
Наконец г-жа Дюбарри, задержавшаяся в коридоре, вне всяких сомнений, в надежде получить какую-нибудь весть от короля, вышла во двор; ее держал под руку г-н д'Эгийон. По ее стремительной походке чувствовалось, что она в ярости или по меньшей мере обманута в своих ожиданиях. Графиня изображала такую решительность, что было ясно: она в полном смятении.
Жан, держа шляпу под мышкой и не замечая, что сплюснул ее, с мрачным видом следовал за сестрой; задумчивый, словно Ипполит[72], он не обращал внимания на то, что на его серебристом, расшитом розовыми цветами камзоле сбилось жабо, и даже на изодранные манжеты, вид которых вполне соответствовал его печальным мыслям. Жан не присутствовал на спектакле, ибо дофин забыл пригласить его, однако проник почти как лакей в переднюю.
Увидев, как бледна и растерянна сестра, Жан понял: опасность велика. Жан был отважен, но лишь когда имел дело с людьми, а не с призраками.
Укрывшись за гардиной, король следил из окна, как движется эта угрюмая процессия, как она исчезает в карете графини; дверь захлопнулась, лакей вскочил на запятки, кучер рванул вожжи, и лошади взяли в галоп.
— Ах, — вздохнул король, — даже не попыталась ни поговорить, ни повидаться со мной. Графиня в бешенстве. — И громко повторил: — Да, графиня в бешенстве.
Ришелье, который проскользнул в комнату, так как знал, что его ждут, услышал эти слова.
— В бешенстве, государь? — спросил он. — Но из-за чего? Из-за того, что ваше величество немножко развлечется? О, это крайне дурно со стороны графини.
— Герцог, — отвечал Людовик XV, — я не собираюсь развлекаться, напротив, я устал и хочу отдохнуть. Музыка утомляет меня, а послушайся я графиню, мне пришлось бы ехать ужинать в Люсьенне, есть, а главное пить; вина у графини скверные, не знаю, из какого винограда они сделаны, но после них чувствуешь себя совершенно разбитым. Нет, право, я уж лучше понежусь тут.
— И ваше величество стократ правы, — согласился герцог.
— Впрочем, графиня найдет себе развлечения. Да неужели мое общество так уж приятно? Не думаю, что бы она ни говорила.
— На сей раз ваше величество ошибается, — заметил маршал.
— Нет, герцог, поверьте мне, нет. Я скучаю, я все время в раздумьях.
— Государь, графиня понимает, что вряд ли сумеет найти лучшее общество, и это приводит ее в ярость.
— Ей-богу, герцог, я не понимаю, как вам это удается: вы до сих пор привлекаете женщин, словно вам двадцать лет. Да, в этом возрасте выбирает мужчина, но в мои годы…
— Что же, государь?
— Убеждаешься в женской расчетливости.
Маршал рассмеялся.
— Ну что ж, тем более, — заметил он, — и ежели ваше величество полагает, что графиня развлекается, утешимся этим.
— Я не говорю, что она развлекается. Я говорю, кончится тем, что она начнет искать развлечений.
— Я не осмелился бы сказать вашему величеству, что так не бывает в жизни.
Король в крайнем возбуждении вскочил.
— Кто тут у меня есть? — спросил он.
— Весь ваш штат, государь.
На секунду король задумался.
— А при вас кто-нибудь есть?
— Рафте.
— Отлично.
— Что он должен сделать, государь?
— Вот что, герцог, пусть-ка он разузнает, действительно ли графиня вернулась в Люсьенну.
— Графиня, как мне кажется, уехала.
— Да, это мы видели.
— Но куда же ей ехать, ваше величество, как не к себе домой?
— Кто ее знает, герцог. От ревности она теряет голову.
— Государь, а может, это скорей относится к вашему величеству?
— Что, герцог?
— Ревность.
— Герцог!
— В самом деле, государь, это было бы унизительным для всех нас.
