Однако, кто смог бы предсказать будущие несчастья в день 18 брюмера? Солдаты Бонапарта считают себя непобедимыми как никогда. Торжествует милитаризм. Форум заменяется лагерями. Все больше красных гренадерских шапок, пик и штыков. Прошла пора якобинцев. Остаются без ответа пылкие ораторы клуба Манежа. Ужасающий Сентерр не больше чем безобидный пивовар. Пригороды успокаиваются. Бой барабанов заглушает голос трибунов. Даже представители старого режима зачарованы успехом и силой оружия. Послушайте рассказ молодого аристократа, который станет однажды генералом Сегюром, историком эпопеи великой армии:
«Это было именно в тот час, когда призванный Советом в Тюильри Наполеон начинал революцию 18 брюмера и произносил торжественную речь перед парижским гарнизоном, стремясь заручиться его поддержкой против второго Совета. Решетка сада меня остановила. Я припал к ней и как завороженный наблюдал за этой яркой сценой. Затем я побежал вокруг ограды в поисках входа. Добравшись до решетки поворотного моста, я увидел, как она открылась. Из нее вышел полк драгун: это был девятый полк. Драгуны направлялись в Сен-Клу со скатками и касками на головах, с саблями в руках. У них был тот воинственный порыв и тот гордый вид, которые отличают солдат, идущих на врага и решивших победить или погибнуть. От их воинственного вида во всех моих венах забурлила кровь воина, которую я получил от моих предков. Моя судьба была решена. В этот момент я решил стать солдатом, я мечтал лишь о сражениях и презирал любую другую карьеру».
Мадам де Сталь рассказывает, что в тот же день 18 брюмера она ехала из Швейцарии в Париж. Когда она в нескольких лье от Парижа меняла лошадей, сообщили, что только что проехал директор Баррас, направляясь в свое поместье Гросбуа. Его сопровождали жандармы. «Ямщики, — говорит она, — пересказывали новости, и такой народный способ узнавания их придавал им больше жизни. Впервые с начала Революции всеми устами произносилось имя собственное. До сих пор говорили: Конституционное собрание сделало то-то и то-то, называли народ, Конвент. Теперь же не произносили больше никаких названий, кроме имени этого человека, который должен был заменить всех и все. Вечером весь город с нетерпением ждал наступления завтрашнего дня, и нет никакого сомнения в том, что большинство честных людей, опасаясь возвращения якобинцев, желали тогда победы генерала Бонапарта. Признаюсь, все мои чувства смешались. Если бы начатая борьба привела к победе якобинцев, это привело бы к кровопролитию, и все же при мысли о победе Бонапарта я испытывала боль, которую можно было бы назвать пророческой».
С чувством удовлетворения от прожитого дня он возвращается в свой дом на улице Победы, где его ждет счастливая и успокоенная Жозефина. Закончены все военные приготовления: Моро занимает Люксембургский дворец, Ланн — Тюильри, Мюрат — замок Сен-Клу. Бонапарт засыпает с таким же спокойствием, с каким он засыпал перед большим сражением.
Совершенная Бонапартом революция будет называться революцией 18 брюмера. Но 18 брюмера только прелюдия. Решающим днем явится 19 брюмера. Если 18-го есть еще законность, то 19-го происходит попрание закона. Вот почему победитель, желая оправдаться перед историей, выберет 18-е как официальную дату своего государственного переворота.
Ночь проходит спокойно. Пригороды не осмеливаются подняться. Парижане следят за развитием событий как зрители на спектакле. Они наблюдают за ними с интересом, но без страсти и гнева.
19-го утром дорога от Парижа и Сен-Клу запружена войсками, экипажами и просто любопытными. Предсказывают победу Бонапарта, но в этом еще нет полной уверенности. И эта неуверенность и неопределенность еще больше разжигают любопытство публики.
Бонапарт твердо решил, чтобы оба Совета начали заседания в полдень. Представители точны. Незадолго до полудня Бонапарт верхом находится во главе войск перед замком Сен-Клу. Старейшины должны собраться в галерее Аполлона, а Совет Пятисот — в оранжерее. Но к назначенному часу не все приготовления закончены, и заседания могут начаться лишь в два часа пополудни. В ожидании начала депутаты прогуливаются во дворе и парке. В настроениях, царящих среди членов Совета Пятисот, нет и намека на благосклонность по отношению к затеянному Бонапартом. Он же, раздосадованный задержкой, мечется, отдавая приказы и не скрывая своего беспокойства.
