— Неужели ты не разбираешься, что к чему? Разве такая тебе нужна жена? Она совсем неумеха. При тебе старается, за все берется. А позор-то весь при ней. Куда твои глаза глядят?
— Мама, — недоуменно спросил сын, — как ты можешь говорить так о человеке, с которым живешь под одной крышей?
— Вот именно! Я ее приютила. Хвост ее прикрываю…
— Мама! Я прошу…
— А, слова мои не нравятся! Я не хулю, а правду говорю.
Костя вскочил с кресла, снова сел. Правая щека у него вспыхнула, что, Евдокия знала, бывает, когда он сильно волнуется. Она приструнила себя и продолжала более спокойно:
— Неужели ты не можешь найти себе более подходящую девушку? У тебя так много разных знакомых. Вера Козлова чем плоха? Музыкальное училище заканчивает, вяжет, шьет. А Таня Лобанова почему не устраивает?
Скромная, обходительная, все при ней. Вы же с нею последнее время дружили.
— Все это детство, товарищеские отношения, — поморщившись, нетерпеливо перебил Костя.
Евдокия вздохнула, скрестив руки на животе:
— Там детство, здесь — любовь горячая? Чем эта краля тебя приворожила? Своими бессовестными глазами? Губки бантиком, носик крантиком. С лица воду не пить. Тебе человек для жизни нужен, а не кукла.
— Таня — добрый человек! — запальчиво выкрикнул Костя, с силой хрустнул костяшками пальцев. — Да, добрая, доверчивая. Случилось у нее такое… что, ее нужно теперь казнить за ошибку?
— Хороша ошибочка! За такую ошибку мне отец бы голову оторвал, муж в глаза наплевал, а люди дегтем ворота бы вымазали, пальцем показывали бы.
— Мама! — Костя встал, зашагал по комнате взад, вперед. — Сейчас совсем другие времена…
— Сейчас честь не в моде? — фальцетом выкрикнула Евдокия.
— При чем честь, когда девчонка ошиблась!
— Ладно, — вдруг вкрадчиво произнесла Евдокия. — У тебя любовь открылась, а у нее тоже? Вроде совсем недавно у нее к другому любовь была.
— Она просто потеряла голову.
— Сейчас тоже потеряла? — так же тихо, с особым нажимом спросила Евдокия и сразу повысила голос, загрозив пальцем. — При крыться она тобой хочет, стыд свой схоронить. А ты губы раскатал на ее улыбочки. Получи драгоценную радость, воспитывай чужого ребенка. — Евдокия раскинула в стороны руки.
— Мама! — сын стукнул по ноге рукой. — Ребенок здесь ни при чем. И не надо говорить о нем так пренебрежительно, — повысил голос. — Он — будущий человек.
— …которого она хотела упрятать в дом ребенка, — язвительно усмехнулась Евдокия.
— Это от отчаяния! — громко крикнул Костя. — У нее надломлена душа. Человек даже веру в людей потерял!
— Поэтому она прицепилась? Она так и будет всю жизнь изменять тебе.
Костя замотал головой:
— Меня не интересует, что у нее было в прошлом. Я вижу: Таня серьезная, добрая. И преданности ее не нужно учить. Она все понимает, во всем разбирается, деликатна. — Он, судорожно вздохнув, жалобно посмотрел на мать.
— Да родственница она нам! — накренилась к сыну Евдокия.
— Десятая вода на киселе.
Евдокия еле сдержалась, чтобы не раскричаться. Ей казалось, что слезы вот-вот брызнут из глаз, но голос становился все тверже:
— Глаза свои протри, затмение на них нашло. Жену берут не только для ласок, о муже она должна заботиться, уют в доме наводить, честь хранить. А эта — неумеха, лентяйка, распутница! И ты позарился на такое! Дрянь она! Мерзавка!
Костя сцепил руки, с силой разорвал их и почти зло, отчужденно посмотрел на Евдокию.
— Мама, я не хотел тебя больно задевать. Но ты сама к тому привела. Все выскажу! — крикнул он. — Я всегда уважал тебя, доброй считал, прислушивался к твоим словам. А из-за Тани увидел тебя будто другими глазами. Когда узнал, что родственнички напридумывали с домом ребенка, был просто ошарашен. Неужели ты не понимаешь, что это преступление? И не только перед ребенком, но и перед Татьяной. Мне стыдно за тебя и жалко Таню, что она попалась в ваши силки.
— Конечно, — ядовито процедила Евдокия, — ее пожалеть резон есть. Ты что, из-за жалости собираешься жениться на ней?
— Нет, с жалости все началось. Я испугался за нее. Мне хотелось ее спасти, — Костя говорил уже почти спокойно. — Вижу — хорошая девчонка, только вся растерялась. Хорошая она, я даже сам не заметил, как влюбился в нее.
— Обманываешься ты!
— Я знаю, что она стала для меня очень дорогим человеком, и хочу заботиться о ней и о ребенке.
— А мать побоку?
Костя сокрушенно качнул головой.
— Зачем ты так говоришь, мама? Ты же знаешь, я тебя никогда не обижу.
— Ишь ты, для всех хочешь хорошим быть, не получится. Или я, или она! — твердо заявила Евдокия.
Сын молча опустил голову.
Евдокия подошла к нему вплотную.
— Ты жизни не раскушал, не пробовал, какая она может быть горькая.
Костя поднял голову.
— Жизнь, мама, я знаю хуже тебя. Но я знаю уже твердо: лучше людям живется, если они между собой как в одной цепи, а не прячутся за спины друг друга. Наш капитан так и говорит…
— На корабле у вас законы морские, а здесь людские, — с еще большим вызовом крикнула Евдокия.
— Те же самые, мама, человеческие.
