– День печали, наконец, сделался для меня днем радости, Валерий, милый мой! – сказала Летиция. – Сегодня Лемурии… я плакала на могиле дедушки, но плакала не о нем одном… я плакала о тебе, Валерий, считая тебя убитым.
– Я очень рад, что ты не бедствовала без меня, дорогая Летиция, радость моей жизни!
– Но горести были у меня; сначала я горевала, предполагая, что ты забыл меня, а потом дошел слух о твоей гибели… Но я, как и ты, покорилась року… годы прошли, и я успокоилась… Моих писем ты мог не получить, но неужели и Фабий-младший не получил ни одного от матери?
– Фабий, кажется, получил одно или два письма, но…
– Я знаю, что ты хочешь сказать – постоянно пьяный, он…
– Он мог понять твое имя в нарицательном смысле или даже вовсе не имел терпения дочитать до конца длинные письма из дома.
– А ведь Клелия сообщала ему о моем спасении.
– Знаешь ли ты, как жил этот несчастный и как кончил жизнь?
– Кое-что я узнала. Через два года после отъезда Цезаря старик Лаберий, отец того, что в должности трибуна убит британцами, хвастался быстрым повышением своего сына из рядовых в такой ранг и предсказывал, что наш Фабий завязнет в сотниках. Так и вышло. Лаберий-отец сообщил нам ужасные сведения о поведении Фабия, узнанные им из писем сына.
– Трибун Лаберий, верно, даже выдал тайну, о которой поклялся молчать? О женитьбе Фабия.
– Да, он писал отцу, что Фабий женился на трактирщице-галлиянке и живет за ее счет, проматывая свое жалованье и военную добычу. Это до того поразило бедную Клелию, что она горевала, бродя по дому и натыкаясь на различные предметы, как слепая.
Во время одного из таких приступов горя она ударилась грудью об угол медной клетки попугая. При этом она сильно поранилась и у нее образовалась опухоль-нарост. Врач срезал нарост, но неудачно, и Клелия умерла.
Старик Фабий Санга пережил жену на три года, огорченный, не простивший сына за дерзкое письмо. Все свое состояние он завещал мне и двум своим компаньонам, которых, как и меня, усыновил, назвав Фабианами. Санга был так богат, что даже от этого тройного раздела наследства на мою долю досталось очень много. Мне часто думалось, Валерий, что если бы ты вернулся ко мне…
– Вот я и вернулся, моя бесценная… но неужели ты сразу не узнала меня, как я узнал тебя?
– Нет, милый, тебя трудно узнать. Спокойная жизнь не изменила моего лица, тогда как боевая…
Летиция не договорила своей фразы, увидя подходящего мужчину.
– А этого вельможу ты тоже не узнаешь? – спросил Валерий, улыбнувшись. – Это мой друг… друг давний… Он был знаком и тебе.
Летиция встала, вгляделась в подходящего богатыря и со смехом воскликнула:
– Ах, это Церинт Раз…
– Тс! – остановил принцепс. – Это почтенный отец сенатор римский Юлий Церинт, а по-галльски доблестный Цингерикс, король-вергобрет племени седунов, друг Цезаря и народа римского.
Летиция раскланялась и пожала руку рыжего богатыря, удержавшись от смеха.
– Благородная Фабиана? – спросил Церинт.
– И моя невеста, – отрекомендовал Валерий.
– Ты даже сосватался! Как же это я прозевал? – вскричал Церинт со смехом и принялся желать счастья чете влюбленных.
Долго по Риму ходили шутливые остроты и эпиграммы на новопожалованных вассальных королей и сенаторов из галлов, римской черни, и даже отпущенников. Цезарь сажал в сенат, кого хотел, подсмеиваясь над гордостью патрициев и плебеев. Любимца своего Рузиона он сделал командиром трех легионов в Египте после победы над Помпеем[80]. Где-то на стене шутники написали: «Добрый совет! Пусть никто не указывает новым сенаторам дороги в сенат!», однако новые сенаторы отлично знали[81] туда дорогу без указания прохожих, и преспокойно сидели рядом или даже впереди Семпрониев и Сервилиев, ничуть не смущаясь тем, что имели отцами рыбаков или дикарей. Одним из таких новичков был Октавий, сын мельника-отпущенника из окрестностей города Велетри. Он породнился с Цезарем. Бездетный император усыновил его сына Октавиана, который впоследствии царствовал под именем Цезаря Августа и был, бесспорно, лучшим из властителей первой династии Римской империи.
