Парася выбрала Марию, потому что у них детки по срокам рождения близкие были. Рассуждения Василия Кузьмича запомнила: у женщины в разные периоды разный состав молока, после родов – один, а через несколько месяцев – другой. Лучше, когда кормилица родила в тот же срок, что родная мать дитятки. Так бабам и объяснила свое решение.
На улицу вышла – там мужики толпятся, курят. Мы, говорят, делегацию колхозных представителей с тобой отправить хотим – в защиту и оправдание нашего председателя.
Парася вспыхнула радостно, но Неубийбатько ее охладил:
– Посадят их в кутузку.
– Бесспорно, – согласился Андрей Константинович, вышедший следом за Парасей на крыльцо.
– Мне бы только лошадей справных и сани, – попросила Парася.
Ей дали таких лошадей и возчика, что домчались до Омска быстрей, чем когда-либо самого́ Степана Еремеевича довозили.
А в городе застопорилось.
Остановилась Парася у Марфы – не в гостинице же! Там Степан обычно ночевал, как его жена ни бранила, что семью брата обижает. Степушка говорил, не хочет-де лишние хлопоты Петру доставлять, да и время ограничено: надо дела в Омске быстро сделать, прикорнуть на три часика в гостинице – и домой, в колхозе без него сиротно. Святая правда! Без Степана у них и пожар, и всеобщая растерянность. Но гостинцы деревенские, которые Парася собирала, Степан честно отвозил: заскочит к брату на минутку, племянников пощекочет, подарки раздаст и пальцем погрозит: «Жду вас летом, оглоеды!»
Парасе не удалось добиться свидания с мужем. Простояв в очередях, не сцеживая молоко, она заработала грудницу. В больницу ее увезли с температурой под сорок. Почти беспамятную, со вздувшимися каменно-болезненными грудями, которые пришлось резать, точно брюкву, по кругу.
Со Степаном, расстрелянным по решению трибунала, она не простилась, только короткую весточку-записку получила.
«Кланяюсь. Простите. Скажите Парасе, пусть постарается детям образование дать».
Она плакала над этой записочкой и еще не знала, что будет плакать над ней многие годы, держала на вытянутых руках – чтобы слезы не размыли буквы, написанные химическим карандашом.
Приняла непростое решение – пусть увозят Фроловы Васятку, коль отцовская воля, коль он образование превыше всего ставит.
Однако когда вернулась после больницы в колхоз и оказалось, что Фроловы уже уехали вместе с Васяткой, затряслась от гнева – не дали с большаком проститься, слов напутственных сказать. Она сама бы им сыночка вручила, зачем же увозом?
Фроловы оставили записку. Жизнь начиналась какая-то… записочная.
«Прасковья Порфирьевна!
Ваше молчание мы вынуждены расценивать как согласие. Будьте уверены, что Василий получит все лучшее, что мы сможем дать. Он будет воспитываться с безусловным знанием того, каким выдающимся человеком был его отец и какой самоотверженной – мать. С учетом того, конечно, что детская психика может перенести в каждый определенный возрастной период. Мы сообщим Вам адрес своего нахождения для поддержания дальнейшей связи».
Последнего обещания Фроловы не сдержали.
Мария-кормилица принесла Аннушку – веселенькую, розовую, здоровую.
– Шибче, чем за своим, смотрела, Парася.
– Я верю. – Парася встала и поклонилась в пояс. – До последнего своего смертного часа буду тебя в молитвах благодарить.
– Дык поживем ишшо. Сама-то как?
– Смотри! – Парая расстегнула блузку и показала груди, исполосованные красными молниями рубцов.
– Ох, ё! – захлопнула ладошками рот Мария и закачала головой. – Дык как же?.. Дык что же?..
– На прикорм коровьим молоком Аннушку переведу. Но быстро нельзя. Василий Кузьмич говорил – постепенно. Ышшо покормишь?
– Да я ж! Да что ж! Дык она мене молочная дочка!
– Покрестим ее?
– Кода?
– Сейчас. Ты и будешь крестной матерью.
– Дык без попа нельзя!
– Можно! Если христианские матери хотят новорожденную в лоно нашей церкви ввести, то им позволено. Мне отец Серафим рассказывал, что в войнах христиане сами крестили детей, молитвы читали. Я молитву знаю, Марфушка научила.
– А чем сичас не война? – спросила сама себя Мария. – Лохань принесу. Есть у меня сподобная, за купель сойдет.
И бросилась из дома.
Ночью Парася спала с Егоршей. Прижимала его к себе, точно хотела чуток отцовской силы-крови впитать, которой в Егорше имелось взахлеб. Степан говорил, что Егорша – вылитый он сам в детстве. И еще грозил заняться Егоршиным воспитанием. Грозился, грозился, да не выполнил…
Егорша брыкался. На материнские объятия, сонный, лягался – привык один, вольно, спать.
Восьмилетний Егор по росту на голову обгонял сверстников. Длинношшепа – костяк, обтянутый почти незаметными бугорками мышц. Вредина – учиться, как старший брат, не желает. Но верховодит! Где какая проказа, там Егор Медведев верховодит!
