Часть беженцев успела растечься по городу, и Троя стала напоминать закипающий на огне котелок. Остальные же толпились внизу, у ворот, и стражникам приходилось отгонять наиболее ретивых, так и норовивших забраться на стену или башню. Среди людской массы особняком выделялся десяток конных фракийцев, приехавших на ярмарку перед самым налетом. Десятнику давно уже нравились всадники Фракии - хотя сам он не любил и опасался лошадей, даже запряженных в колесницы - и когда один из фракийцев, спрыгнув с коня, направился к ведущей на стену лестнице, десятник махнул страже: пропустите!
Вблизи фракиец оказался неожиданно громоздким и широкоплечим, стоять рядом с ним было спокойно и надежно, как иногда стоится рядом с утесом; десятник дружелюбно подмигнул гостю и подумал, что в случае чего десяток таких ребят никак не помешает.
- Пираты? - спросил фракиец, распуская башлык, скрывающий нижнюю половину лица.
Абсолютно незнакомого десятнику лица. Добродушного, толстощекого, с бритыми усами и мягкой каштановой бородкой.
- Ага, - десятник с презрением оттопырил нижнюю губу. - Вот уж глупцы! - думали с нахрапу...
- А держатся неплохо, - задумчиво оценил фракиец, указывая в сторону сражения. - Глядишь, часть успеет уйти в море.
- Дудки! - возмутился десятник. - Вон еще наши бегут... обойдут с флангов и вырежут подчистую!
Последнее относилось к полутысяче человек, мчавшихся к берегу со стороны холма Ватиея; тех самых, за которых Лаомедонт благодарил судьбу.
- Бегут, - благодушно согласился фракиец. - Только ваши ли?
- А чьи ж еще? - неприятная змейка сомнения вползла в душу десятника (которая, как уже было сказано, находилась в животе) и закопошилась, свивая холодные кольца. - Раз отсюда туда бегут, значит, наши!
- Отсюда оно, конечно, туда, - как-то странно выразился фракиец и замолчал.
Бегущие за это время успели преодолеть половину расстояния.
- Небось, из Арисбы подмогу прислали, - десятник почувствовал, как змейка сомнения разрастается, становясь змеей. - Нет, оттуда даже бегом полдня в одну сторону... Может, из Зелии?
"Шиш тебе! - злобно зашипел дракон сомнения, больно толкаясь в печень спинными шипами. - Это из Зелии-то пятьсот человек? Да и когда они узнали бы о налете?!"
- Шкура хорошая, - ни с того ни с сего ляпнул фракиец. - Вытерлась маленько, а так - добрая шкура...
- Какая еще шкура? - машинально спросил десятник, проследил направление взгляда фракийца и вдруг понял, о чем идет речь.
Понял за мгновение до того, как пять сотен человек мнимого подкрепления под предводительством гиганта в львиной шкуре, накинутой поверх доспеха, ударили штурмующим насыпь троянцам в спину - и сражение превратилось в резню.
- А мы с парнями, когда сюда еще с Гигейского озера ехали, - фракиец хлопнул остолбеневшего десятника по плечу и заулыбался от уха до уха, все думали: что ж это за полудюжина кораблей под прикрытием мыса со стороны Лесбоса причалила?! Места там глухие... одна радость, что хоть до Трои, хоть до Меонии рукой подать! А теперь ясно: великий Геракл срок у Омфалы отбыл - и берет крепкостеную Трою!
- Геракл, - десятнику казалось, что эти слова произносит не он, а кто-то другой, - Геракл берет Трою...
- Молодец! - просиял фракиец. - Сообразительный! А Геракл - он ведь такой: если что берет, значит, берет...
Фракиец повернулся к толпе, бурлящей внизу.
- Эй, Лихас! - заорал он кому-то из своих, - ты был прав! Это Геракл! С меня выпивка!
Тот, к кому обращался фракиец - худющий как жердь парень лет двадцати, носящий народное фракийское имя Лихас - мигом соскочил наземь и затесался меж беженцев.
- Геракл! - пронзительно заверещал он, и десятнику его противный голос почему-то напомнил поездку на Ойхаллию трехлетней давности, когда десятник сопровождал Лаомедонта и сыновей к покойному басилею Эвриту. Геракл под Троей! Спасайся кто может!
- Спасайся кто может! - нестройно подхватила толпа, торопливо вливаясь в улочки, ведущие к центру города - и скоро у Скейских ворот осталась лишь стража да фракийцы.
"А кто не может?" - обреченно подумал десятник.
- Ты б командовал ворота открывать, - благодушие могучего фракийца не имело предела. - Во-он ваш Лаомедонт несется... грех царя в город не пускать.
Опомнившись, десятник рявкнул на воротных стражей, и те едва успели вытащить из пазов огромный окованный медью дубовый брус, служивший засовом - как в ворота вихрем ворвалась колесница Лаомедонта, а следом за ней еще три.
- Запирайте! Запирайте, шлюхины дети! - не сумев сдержать закусивших удила коней, Лаомедонт едва успел свернуть в переулок, ведущий к центральной агоре [агора - площадь]. - Да запирайте же!
