Чем ближе мы подъезжали к реке, тем больше боялась, что начнут болеть руки. Воспоминание о кровящих рисунках было таким ярким, что не выдержала, остановила коня перед мостом. Воин все понял верно.
— Госпожа, в Храме мне дали амулет, благодаря которому мехенди, магические рисунки на ваших руках, позволят мне привезти вас в Ратави, — пояснил он.
— Теперь ясно, — я изобразила улыбку.
Душу скребло осознание, что меня просто привязали к Посланнику, как прежде к Сосновке. Чувствовала себя вещью, чужой собственностью, которой распоряжаются по своему усмотрению. К счастью, господин Мирс с разговорами не приставал.
Через пару часов остановились на привал. Глянув в сторону Сосновки, дым увидела вдалеке. Решение односельчан было… ожидаемым. Предсказуемым. Омыть подарки, чтобы размыть моему духу путь в Сосновку, сжечь дом, чтобы некуда было духу вернуться. Я для них мертвая…
От горечи слезы на глаза навернулись. Глупые слезы, непонятные. Что за смысл из-за этой последней обиды плакать? Верно дядя Витор сказал, не место мне там было. Так и хранить его в памяти не стоит.
Встала, вынула из сумки нетронутую третью ковригу, положила на пенек у края поляны.
— Это такая традиция? — в низком голосе воина слышалось недоумение.
— Нет, — просто ответила я.
Он не стал спрашивать. Понял, что время для разговоров плохое.
Ближайший городок, с которым Сосновка торговала, оказался не таким большим и красивым, как думалось. По сути, от деревни его отличали только число домов и храм десяти богов. Рощицы и поля, ручейки и реки, далекие горы на западе примелькались. Селения, в которых мы на постой останавливались, тоже вскоре стали казаться одинаковыми. Восторженные дети, опасливые взгляды, которые бросали на имперца соотечественники, только подчеркивали наигранную вежливость старост. Они боялись гневить тарийца, а потому старались угождать.
Всю дорогу Посланник меня удивлял. Всегда кланялся, даже если мы были одни. Не позволял другим мужчинам не то что касаться меня, а даже приближаться. Хотя больше всего поражало другое. Господин Мирс смотрел мне в глаза и называл по имени.
И все же он никогда разговоров первым не заводил, а поначалу беседы и вовсе не ладились. Воин отвечал неизменно почтительно, уважительно, но коротко. Словно не считал, что достоин разговаривать с сиятельной госпожой. Но проводить часы в молчании было трудно, я все чаще расспрашивала воина о Ратави и Империи. Со временем господин Мирс стал многословней, рассказывал всякое. И о южных городах, и о Жемчужном море, которое нам предстояло пересечь.
Еще Посланник будто считал своим долгом говорить мне лестные слова. Начинать с этого день, этим же и заканчивать. Он хвалил мои русые волосы, толстую косу, легкость, с которой я в седле держалась. Добрые слова он говорил безо всякого принуждения, а порой и особого повода, но неизменно искренне. Покраснев от смущения в очередной раз, не вытерпела, спросила, зачем он так поступает. Казалось, вопрос его удивил больше моей неловкости.
— Вы не похожи на женщин моего народа, госпожа Лаисса, — низкий голос мужчины чуть изменял слова приятным говором. — Но вы красивы. А красивым женщинам нужно об этом говорить.
Я еще больше смутилась, до корней волос вспыхнула, с ответом не нашлась. Никогда не считала себя красивой, но Посланник не лукавил и не льстил. Просто сказал правду. От этого замешательство мое только усилилось. Пытаясь неловкость сгладить, господин Мирс спросил:
— Вы называли старосту дядей. Он ваш родственник? — и добавил, заметив мой озадаченный взгляд. — Не хотелось бы думать, что я был с ним и его семьей недостаточно учтив.
— Нет, он не родственник, — я покачала головой. — Они с женой приютили меня после смерти родителей. Я прожила у них пять лет, а потом стала жить одна. Дядя Витор помогал по хозяйству.
Говорила нарочито бодро, ведь жаловаться не собиралась. К тому же одной жить было легче. Но моя наигранная веселость еще больше Посланника поразила.
— Вы сами вели дом? Готовили еду и ухаживали за животными? — нахмурился он.
Я кивнула.
— Это совершенно возмутительно! — вспылил воин. — Вы станете Забирающей! Это редчайший и очень тяжелый дар. Вас должны были ограждать от невзгод, заботиться о вас!
— В Изначальной Империи, возможно, так и происходит, — я пожала плечами. — Здесь этого дара боятся. А единственное, о чем жалели люди в Сосновке, так о том, что не успели меня выгнать до того, как Доверенная приехала.
Выражение его лица, его взгляда менялось на глазах. Воин постепенно понимал, какой была моя жизнь в ожидании Посланника.
— Я думал, они не называют вас по имени из уважения, — тихо сказал он.
Я отрицательно покачала головой, а голос прозвучал безжизненно:
— Нет. Они так закрывали от меня свои сердца, чтобы чужая магия, моя магия, на них не влияла. Чтобы я не могла прочесть их мысли.
Тариец долго молчал, хмурился. Во взглядах, которые он бросал на меня, читалось сочувствие.
