Шурка представил, как их мама сидит за столом и говорит. Могла бы она сказать такое чужим мальчикам? Прежняя мама — нет. А какая она сейчас, он не знал. И вдруг понял: да пусть что хочет говорит! Какая угодно пусть будет. Главное — за столом, с ними. Помнит ли маму Бобка? И тут же заткнул этой мысли рот. Но полезла другая: что, если Бобка и Таню забудет?
Оба, как пришибленные, смотрели на чайник. Вовка — на них:
— Борис, Александр. Вы сегодня как-то особенно шумны и говорливы.
Шурка смотрел на свое отражение в блестящем боку. На выгнутую дулю Бобкиного лица рядом.
А когда Шурка карабкался по холму вверх, пыхтя, толкая и подпирая руками собственные колени, Бобка быстро вынул сушку из кармана. Метнул через плечо. Не глядя.
Он знал, что черная собака трусит где-то там. За ними.
И сушка через мгновение точно — захрупала.
Палисадник уже весь затянуло весенним зеленым дымом. Уже не видны были птичьи гнезда в кронах.
И у палисадника Игната тоже не было.
На траве был иней. Видно, зима попробовала отвоевать прежнее — сунулась под покровом ночи.
— Подождем, — умоляюще предложил Бобка.
Потоптались.
— Идем, — потянул брата за рукав Шурка. — В школу опоздаем.
— Еще минуточку.
Трепал листочки колкий ветерок. Уши начали стыть.
— Погоди. Я чувствую. Он вот-вот пройдет мимо. Как только мы уйдем, тут же и появится.
— Может, у школы нас поджидает.
— Логично.
У школы Игната тоже не было.
Не было ни на рынке, ни у холма, ни на дощатом причале. Шурке начало все это надоедать. После уроков домой бы, а не шастать. В животе урчало. Хотелось сразу пить и писать. Но Бобка не сдавался.
Солнце уже нагрело день, но воздух все еще студил. Пальцы у Бобки стали красные, он поджимал их в рукава куртки. Но все равно просил:
— Еще чуть-чуть.
Шурку осенило:
— Мы с тобой дураки.
Как он и ожидал, это «мы» Бобку подкупило. Брат смотрел доверчиво.
— Почему это?
— Рыщем, мерзнем. А ведь Игната знает Луша!
Бобка посмотрел на него с уважением.
— Точно. Она тогда сказала: «Катись, Игнат».
— Вот-вот!
— Если она сказала «катись», — уныло возразил Бобка, — значит, знает с плохой стороны.
— Главное — знает! Чтобы сказать человеку «катись», надо знать, куда или откуда. Где он работает, например.
Бобка оживился. Выпростал пальцы. Жар близкой добычи согрел его.
— Точно. Если мы придем к нему на работу, там люди смотрят. Там он от нас не отделается — все расскажет.
Луша стояла посреди комнаты с охапкой тряпок. Очевидно, несла стирать да встала. Куда-то пристально смотрела — глаза были как стеклянные. Даже не обернулась, когда они вошли. Шурка посмотрел тоже — ничего. Стена. Комод.
— Луша, — заговорил с порога Бобка, — ты Игнату тогда сказала «катись». Почему?
— Нипочему, — мотнула она головой. — Старухи болтают. Они отсталые. Нечего за ними чушь повторять.
— Какую чушь? — жадно набросился Бобка.
— Мы советские люди. В двадцатом веке живем.
— Он кто?
— Тихо, — осадила Луша.
Шурка понял, что она не смотрела: слушала.
— Слышите? — испуганно прошептала.
И Шурка понял, что она ничего не несла стирать. В коконе был Валя маленький. Луша отогнула вязаный край, показала маленькое Валино личико. Все трое затаили дыхание.
— Сопит, — сказал Бобка.
— Хрипит, — чуть не плакала Луша.
Вид у Вали был вполне довольный жизнью. Разве что щеки розовее обычного. Но, может, просто от кофт и шалей, в которые он был замотан.
— Простудился немного, — махнул рукой — попробовал успокоить ее Шурка.
— У него воспаление легких! — панически зашептала Луша. — Ночью замерз. Одеяло скинул и замерз. Двустороннее. Я чувствую. С осложнением.
Шурка хотел возразить.
Но Луша несчастным голосом добавила:
— И общим заражением крови.
Шурка вздохнул: спорить было бессмысленно.
— Без паники. Мы в двадцатом веке живем, — напомнил он Луше. — В советской стране. Инфекции и мракобесие давно побеждены. Я за врачом… — Он хотел сказать: «схожу», но увидел Лушино лицо: — Сбегаю!
Луша глянула по-прежнему панически, но уже с благодарностью.
От страха за Валю она напрочь забыла, как важно быть передовым современным человеком.
— Врач-то ладно. Успеется. Ему бы молока горячего, — припоминала она, что еще делают в таких случаях. — Или жира гусиного, чтобы грудь растереть. И старуху позвать, может? Чтобы пошептала.
При слове «старуха» Бобка поднял голову.
— Я сбегаю!
Луша ходила взад-вперед, покачивая кокон.
— Вдруг сглазил кто? Или порчу навел?
Спящее Валино личико на миг показалось Шурке мертвым. От непонятного слова «порча» тянуло ржавой гадостью. Черт, а если правда заражение крови? Ночью вон как мороз прихватил. Кто там этих мелкашей разберет. Много ли ему надо?
— Начнем с молока, — рассудил Шурка. — С рынка.
— Я сбегаю! — снова Бобка.
— Тебя обдурят, — заметила Луша.
Бобка надулся.
— Сбегаем вместе! — Шурка схватил пустую бутылку, сунул себе за пазуху. — Стрелой! Валя и кашлянуть не успеет, а мы уже обратно.
— Ты что это зачастил? — ответила Прокопьиха на его «здравствуйте». — Богатенькие стали?
— Валя заболел. Ему молоко.
— Заболел. Ничо, не помрет.
— Мальчик, — встряла гражданка в локончиках, — ты что, не видишь? Очередь.
Показала себе за спину.
