У Вали маленького не было даже воспоминаний. Своего папу он ни разу не видел. Нечего ему было помнить. Мысли Шурки качались, прыгали, путались.
Ветер выл, стонал, рыдал, ухал.
А! А! А-а-а! А!
И вдруг стих.
Некоторое время тишина была такой же непроницаемой, как темнота. Потом Шурка услышал.
— Бедняга, — вздохнул кто-то в темноте. — Бедный коняга.
— Жалко животную, — сокрушался в ответ другой.
— Вы меня слышите? — встрепенулся Шурка. — Эй!
— А людей что, не жалко, Бородин? — вдруг спросил голос.
А другой ответил:
— Люди, товарищ Кольцов, знают, что делают. А животные не виноваты ни в чем.
Потом заговорил воодушевленно:
— Каплан! Чай-то пить будем?
«Какой еще Каплан?» — похолодел Шурка.
— Будем, — отозвался Бородин. — Сейчас все будем, товарищ командир. Валентин-то наш где? Не видели Валентина? — И подумав: — Может, опять ягоды под снегом ищет.
— Валька! — заорал голос.
Другой рассуждал:
— Какие ягоды под снегом?
— Дак которые с осени замерзли. А зверье не обобрало — уснуло на зиму.
— Чхеидзе! Ты дрова притащил? Вон дерево в щепки разнесло. Набрал бы ты на растопку, что ли.
— Где вы? Где вы? — шептал в ужасе Шурка. Но голос отвечал явно не ему:
— Городской ты человек, Бородин. Щепа эта сырая больно. Дерево-то живое было.
Шурка перестал чувствовать свои руки и ноги.
— Стойте! — попробовал он позвать Ловца снов. — Таня не знает никаких Бородина и Каплана.
— Выпьем, пока затихло.
— Я зашел не туда! — крикнул Шурка. — Назад!
— Вот немец гад, — меланхолично заметил на это, вероятно, Чхеидзе. — Бьет ровно по часам. Может, чаю успеем выпить.
И вдруг заорал страшно:
— Ложись!
— Верните меня! — кричал Шурка, закрыв глаза руками, потому что боялся, что от отчаяния они раскроются сами. — Вернитесь!
Веревка уволокла его.
Шурка открыл глаза. Ловец снов сидел напротив.
Шурка сразу обернулся на комод. Поднялся, подошел, заглянул в выдвинутый ящик. Голова Вали маленького моталась из стороны в сторону, глаза под выпуклыми веками подергивались, ноги сучили — снег, видно, был глубокий. Валя постанывал, но не просыпался.
— Бежит по лесу, — прошептал Шурка. — Теперь он знает, что его папа пошел искать замерзшие ягоды. Все собрались выпить чаю. Пока затишье. А он — за ягодами. Пока думали, что затишье, — поправился Шурка.
Ловец снов рассеянно поглаживал бубну хвостики.
Бородин, Чхеидзе, Каплан и командир Кольцов погибли под обстрелом. Иначе их не было бы в стране Младенческих снов.
А Валя большой?
ЛИНИЯ ОТРЫВА. За ней — что? Без вести. Вот именно что без вести.
— Хорошо. А Таня? — строго начал Шурка.
Но Ловец снов развел руками.
— Ты сам выбрал.
— Врете! Я туда не хотел. Я совершенно точно помню. Я думал: Таня, Таня, Таня!
Последнее слово он почти выкрикнул. Голова Вали остановилась, ноги одновременно подтянулись к животу.
Шурка захлопнул рот. Поздно.
— Пех-пех-пех, — запустил свой мотор Валя. Быстро достиг нужной отметки. Лопнул, заорал.
— Ну вот, разбудили. — Шурка сунул руки в ящик. — Ах ты бедняга. Разбудили тебя, да? — Он прижал Валю к себе, одной рукой придерживая голову с пухом вместо волос, а другой подперев попку. Сквозь Шуркин рукав тотчас просочилась влага. Но отвращения не было. Шурка спросил сочувственно:
— Напугался? Написал?
Тот сразу захныкал.
— Сейчас тебя переоденем в сухое.
Шурка положил Валю. Нашел и встряхнул чистую пеленку.
— Подумаешь, написал. Стесняться нечего, — приговаривал он.
Ловец снов молча наблюдал за ним. Вздохнул:
— Вот видишь.
Поднял крышку портфеля, стал, осторожно придерживая рукой хвостики, опускать в него бубен:
— Вот и я говорю. Добрым людям чужое несчастье всегда кажется больше собственного. И с письмом, конечно, неудачно вышло. Хотел, понятно, как лучше. А вместо этого… Лушка ждет, мальчишка надеется.
Каждое слово хлестало как крапива. Щелкнул замочек портфеля.
«Сам ты добренький», — разозлился Шурка.
— Значит, и глаза вам не видать, — выпалил.
— Да я уж понял, — щелкнул замочком Ловец снов.
Шурка сунул руку в карман брюк.
— Я еще как вошел, заметил, — устало добавил Ловец снов. — Но подумал: ладно.
Рука слепо ткнулась. Нашла шов, крошки, сор.
— Подумал: пусть. Раз уж я все равно притащился пешком в такую даль. Сделаю, подумал. Не буду мелочиться. Я ведь могу. Сделаю, просто потому что могу.
Глаза в кармане не было.
Бобка держал мишкин глаз на ладони.
Поднес ему к самому носу. Ноздри дрогнули. И отвернулись.
— Подумай хорошенько. — Бобка зашел с другой стороны, опять сунул глаз. — Возьми его. Может, получится?
Тот шумно вздохнул. Но ничего не сказал. Отвернулся опять.
Бобка подождал.
— Я же все понимаю. Я правда понимаю! — горячо зашептал он. — Этот всегда врет. На самом деле ты хороший. Я понял: ты их превращал, потому что жалел.
Конь отвернул морду — якобы что-то интересное увидел в стороне. А поскольку в стороне не было ничего, кроме дощатой стены сарая, Бобка понял: не хотел, чтобы увидели его выражение, глаза. Значит, правда.
