Тяжелые воспоминания встревожили Ольгу Петровну. Лицо ее снова стало суровым и холодным. Антоша с робостью взглянул на нее и отвернулся. «Она — не мама, — подумал он. — Мама добрая была, как Егорыч. Я помню».
— Спасибо, Егорыч, — заговорила Ольга Петровна. — В долгу я перед тобой. Придет время — рассчитаюсь.
Егорыч удивленно взглянул на нее, насупился.
— Неладное ты говоришь, Петровна. Какие расчеты между нами? Война все счеты сравняла. Разве чем окупишь горести наши, вместе пережитые? Не думай об этом. — И неожиданно с тревогой подумал: «Чуткости в ней мало душевной. Все младшенького привитает. А надо бы Журавку больше жалеть, пока не привыкнет. Трудно ему будет привыкать!»
Егорыч встал.
— Пора мне. — И обнял Антошу. — Не забывай деда-лесовика.
— Нет, Егорыч! — закричал Антоша. — Я с тобой. Я не хочу здесь один!
Не плачет, а в глазах тоска и страх. Как той осенью, когда нашел его старый Егорыч в лесу. Ольга Петровна посмотрела на сына обиженно и сурово, не пытаясь его утешить. Она не находила слов утешения и сама ужасалась своему бессилию.
Егорыч заволновался:
— Разве ж так мыслимо, Журавка? От матери родной уходить? Помнишь, как ждали мы ее? Дождались вот, а ты — уходить. Нешто можно. Я скоро приду, возьму тебя в лес. Березку пойдем кормить?
— Пойдем, — безучастно повторил Антоша и покорно отпустил руку Егорыча.
Он проводил Егорыча до самой Синезерки и все смотрел вслед, пока тот не скрылся в густом кустарнике.
— Егорыч! — закричал он вдруг. — Придешь?
Егорыч не откликнулся. Он шел, не оборачиваясь, и только беспомощно горбился. А над Синезеркой долго еще звенело:
— Придешь, Егорыч? Придешь?
Будто одинокая капля воды в большом звонком сосуде, тоненько и грустно.
Однажды Антоша проснулся от грохота. Гремело все сильнее и сильнее над самой головой.
«Самолеты!» — со страхом подумал Антоша и зарылся лицом в подушку, чтоб не слышать их пугающего шума. Но от этого становилось еще страшнее. Ему казалось, что они кружатся над домом. Скорей надо бежать прятаться в погреб. Сейчас взорвется бомба.
— А-а-а! — в ужасе закричал Антоша. — Мама! Мама!
Вскочили разбуженные криком Петя и Вова. Петя заплакал и со страхом смотрел на Антошу. Из соседней комнаты прибежала Ольга Петровна.
— Это он кричит, — сказал Вова и показал на Антошу. А тот плакал, звал маму и все повторял:
— Я боюсь, мама, боюсь! Там бомба…
Ольга Петровна открыла окно. На улице было тихо, лишь далеко угасал гул самолетов.
— Ну что ты кричишь? — раздосадованно сказала она. — Разбудил всех. Спи! — И она ушла. В сердцах даже не заметила, что Антоша назвал ее матерью. А Петя насмешливо сказал:
— Он кричал: «Мама! Мама!» А это не его мама. Правда, смешно, что он так кричал?
— Смешно, — согласился Вова. — Нашу маму он называл своей мамой. — И они громко засмеялись, чтобы подразнить Антошу. А Вова добавил: — Не смей называть нашу маму мамой, понял?
Антоша молчал, а когда мальчики умолкли, гордо ответил:
— У меня есть своя мама, лучше вашей. Она добрая.
Антоша с обидой вспомнил, как рассердилась на него Ольга Петровна.
«Она — не моя мама, — решил он твердо, — я знаю, мамы добрые, как Егорыч. С ним не страшно».
Снилось Антоше, что вместе с мамой, не этой, а настоящей, они живут у Егорыча. И всем им хорошо.
Антоша проснулся и сразу вспомнил, как испугался ночью, и решил идти к Егорычу. Он вскочил с постели и стал собираться в дорогу. Никто ему не мешал: Вова и Петя спали, Ольга Петровна ушла на работу.
Антоша сложил в свою сумку оловянных солдатиков и мамину карточку, отломил горбушку хлеба и пошел из дому.
Берегом Синезерки самый короткий путь, прямо к полянке выведет, где березка — Хозяйка леса живет. Один раз они там с Егорычем нашли большой гриб-боровик рядом с мухомором. Егорыч сказал: там, где мухомор краснеется, ищи боровик. Мухоморы любят соседствовать с гордым боровиком.
Антоша подошел к знакомой березке — Хозяйке леса, чтобы покормить ее хлебом, как кормили они ее всегда с Егорычем. Насыпал в зазубринки крошек и попросил:
— Березка белая, березка кудрявая! На тебе хлебушка, а ты мою маму найди. Найдешь?
Так, на всякий случай попросил: вдруг исполнит березка его просьбу.
Слетелись птицы. Антоша загляделся, как они весело клевали, и самому стало веселее. Он уже не замечал жары и быстро шел берегом Синезерки к сторожке.
В дрожащем воздухе плавали паутинки, цеплялись за руки, щекотали лицо. Медленно кружились листья. Осень — щеголиха. Нацепила разноцветную одежку, перед наступающей зимой ладит погордиться. Позавидуй, мол, какая я красивая! И в прозрачную Синезерку заглядывается, как в зеркальце.
Антоша напился из пригоршни и стал подниматься по знакомой тропинке к сторожке. Он шел быстро, боялся, что не застанет Егорыча. Но тот был дома.
— Журавушка, — обрадовался старый лесник. — Один? Как же тебя пустили одного?
— Я сам ушел, — сказал Антоша. — Я буду с тобой жить.
Егорыч нахмурился. Что выдумал, опенка бесхвостая! От матери уходить. Нетто дело? И несправедливо это!
Антоша не ожидал, что Егорыч рассердится, и сбивчиво повторял:
