Вместо химиотерапии мы устроили девичник. Я пригласила Лону и сняла столик в дорогом ресторане. Перед этим мы ненадолго забежали в магазин и купили для Мани мундштук и платье по моде двадцатых, под стать. Дешевое, блестящее. Оно выглядело ужасно, тем более на костлявом теле женщины, но я не стала предлагать запустить руку в бездонный кошелек Новийского. Маня никогда ничего не просила. Гордо сжимая зубы, она была готова умереть в одиночестве в общежитии. Предложение обрядиться в тряпки подороже ее бы обидело.
Я боялась, что в ресторане будет неловко, но оказалось совсем не так. Маня принесла с собой старые черно-белые фотографии, и, взглянув на них, я обомлела. В юности эта женщина была очень красива. Я бы даже сказала, в ней чувствовалась порода. Грива темных кудрей, черные высокие брови, вызов в глазах. В годы, воспоминания о которых мы держали в руках, Маня играла на сцене. Она охотно рассказала нам об учебе в театральном, об актерской братии, о закулисье. У нее получалось очень увлекательно, и мы обе заслушались.
— Но, если ты была хорошей актрисой, как вышло, что вернулась в общежитие? — не сдержавшись, задала я вопрос.
— Как и все женщины, — легко ответила она. — Я забеременела от режиссера. Он был женат, и меня вышвырнули из труппы. Беременная актриска с запятнанной репутацией оказалась никому не нужна. Девчонку родила, отдала в приют.
— И где она? — сглотнув, спросила Лона.
— Не знаю. Не искала, — снисходительно взглянула на нее Маня. — Хотела, но к чему заставлять ее стыдиться матери?
— Это неправильно! — запальчиво возразила Лона. — Мать есть мать.
— Цветочек, твоя мамаша просто непутевая, а мой отец пил. Брат — не только пил, но и распускал руки. Как бы я стала ее защищать? — Маня подняла свои тонкие руки-палочки, показывая нам. Раньше она была полнее, но особой физической силой не отличалась и тогда. — Я решила, что лучше пусть мою дочь недолюбят, чем покалечат. Она родилась хорошенькой, у нее были неплохие шансы попасть в семью. Большего я ей дать не могла.
Я бы с этим поспорила, но у каждого своя философия. Лона раздраженно пыхтела рядом.
— Твоя сестра вот дала деру из общежития, и я уж думала, никогда больше ее не увижу. Разве что в газете. Глазам не поверила, когда заметила ее в коридоре.
От этого разговора я напряглась. И не зря.
— Да, я все хотела спросить, — нахмурившись, повернулась ко мне сестра.
— А зачем ты приходила в общежитие?
— Документ потеряла, решила проверить в комнате, — соврала я, не моргнув глазом. Версию готовила заранее, потому что знала: вопрос о том, как мы встретились с Маней, обязательно всплывет.
Лона мне поверила и сразу потеряла интерес, но сердце все равно застучало в ушах. Ей нельзя было знать правду.
Очень редко бывает так, что в катастрофе виноват только случай. Если кружка падает со стола, значит ты поставил ее на край. Если обжегся о раскаленную сковороду, значит, не потрудился проверить, хорошо ли взял прихватку. Во всем и всегда виноваты мы сами.
Мне стоило сделать иначе очень и очень многое, но я так и не поняла, в каком именно месте допустила главный просчет. То ли когда влезла в романтические дела сестры, то ли когда для самоуспокоения решила попросить Ваньку посодействовать в поисках информации, то ли когда не приняла никаких мер, эту самую информацию получив. Сергей бы сказал, что вся моя беда в неуверенности в себе, но сама я думаю, что в перфекционизме. Мне всегда кажется, что сделано слишком мало, плохо и неправильно. А другим непонятно, зачем я вообще все это затеяла. Одно знаю наверняка: каждый человек должен для себя решить, кем он является. Сергеем Новийским, помогающим лишь тем, кто об этом прямо попросит; или Ульяной Сафроновой, от которой не избавишься.
Да, я навязчива. Не со всеми, конечно, только с близкими, но все же. Я заставляю сестру жить в своей квартире, таскаю домашние супчики парням, поссорившимся с отцами, я не могу успокоиться, пока не развожу родных с недостойными людьми. А, главное, я уверена, что без меня им никак. И, конечно, ошибаюсь.
В тот страшный день сестра пришла ко мне в районе девяти часов вечера. Сергей задерживался на работе, я была одна, скучала. Подумала, что Лона соскучилась по племяннику и обрадовалась ее обществу. Только когда Лона полезла в сумку и достала из нее ту самую папку, я поняла, что натворила, и потеряла способность дышать. Я сохранила информацию о Петре только на случай экстренного вывода сестры из состояния острого помешательства на объекте страсти. Я собиралась показать Лоне папку только в том случае, если она сойдется с Петром снова, но план провалился. Благородный порыв превратился в предательство.
— Ты сказала, что потеряла какой-то документ, возможно, в общежитии, — начала Лона сбивчиво. — Но в последний раз мы убирались там с мамой, и я… я решила помочь. Сегодня после работы заехала за квитанциями и решила заодно проверить… Как думаешь, что я нашла? — потребовала она.
У меня в висках застучало.
— То, что я пыталась тебе сказать на протяжении долгих месяцев, — ответила, мигом выстроив оборону.
