— Не терпится! — упрекает дед. — А солнышко из-за вас, сорванцов, краснеет каждый вечер, будто огнем горит. Или вот другой случай взять. Кто из вас ко мне однажды в сад за смородиной залез? Трое было, да один только попался. Нет бы через калитку пройти да добром попросить: дед Аркадий, дай смородинкой полакомиться. Так нет. Через забор полезли. А забор-то хилый, погнивший. Ясно, не выдержал, поломался. И один из пацанов зацепился рубахой за штакетину. Всю рубаху новую располосовал. От матери попало. А солнышко опять сегодня как маков цвет красное садится. Не дают ему люди покоя. И не только вы, мальчишки. На днях сосед мой Степан недозволенной снастью рыбу ловил. Попросту сказать, острогой бил. Солнце-то в стыд вгонял. Да разве можно так? Ведь лопнет когда-нибудь солнышко от стыда за нас. Как жить тогда будем?
Ушли ребята от деда серьезные, угрюмые. По дороге встретились им мальчишки с соседней улицы.
— Ванька, — звали они. — Пошли у бабки Агафьи вишни рвать. Как вчерась.
— Не, — отказывается Ваня. — Когда поспеют, она сама позовет. Я ей завсегда ягоду снимать помогаю. Тогда вволю наемся.
Дома Саша с пристрастием осмотрел двор. Увидел, что девочка Катя котенка мучает. То за хвост его потянет, то за ухо. Пищит котенок, жалуется, а она свое. Не отстает.
— Ты что делаешь? — налетел на нее Саша. — Ты что солнце в стыд вгоняешь? Краснеть заставляешь? Отпусти сейчас же котенка. Да пойми, дурья твоя голова, что солнце со стыда за нас лопнуть может. Как жить тогда будем?
Ничего не поняла Катя. Но котенка отпустила. Мучать не стала. А Саша, довольный, пошел к ребятам играть в мяч.
Последних слов этой придуманной мною «правдашней» сказки Гриша, наверное, и не слышал. Он спал. А наутро, проснувшись, даже и не вспомнил о своей болезни. Сразу же заторопился на речку. Я обещал ему, что научу его окуней ловить.
Вскоре я все-таки взмолился. Ленка в свое удовольствие с девчонками бегает. Мишка с утра до вечера у бакенщика балясы точит. А я как проклятый с Гришкой вожусь.
— Братцы, — говорю. — Помогайте. Поимейте совесть.
И решили мы по очереди с Гришкой заниматься. Иногда всем гуртом ходили с ним на речку или в лес. А все же отвечал за Гришку в тот день кто-нибудь один. И сказки ему рассказывал, и кормил, и поил, и спать укладывал.
Так и прошло у нас, почитай, все лето.
Летят журавли над школой…
«Кур-лы, кур-лы…»
Уроки скоро закончатся, а домой я попаду не сразу. Знаю, сейчас на крылечке школы сидит, дожидаясь меня, Гришка. Мама его давно выздоровела, но он так привязался ко мне, что ежедневно встречает из школы. Недавно он меня удивил. Вышли мы как-то на околицу села. Гриша спрашивает:
— Скажи, почему грач черный?
— Как почему? — отвечаю. — Потому что черный. Таким уж природа его создала.
— Нет, — протестует Гриша. — Он потому черный, что на черной пашне черных червей ест.
— Черви ж красные.
— Нет, черные, — упрямился Гриша.
Его просьб рассказать сказку я теперь не боюсь. Их у меня прорва. Мы создали даже специальный кружок из школьников и по вечерам ходим по домам и записываем сказки и притчи. В своей деревне, кажется, все записали. Думаем, в Константиново податься. Правда, туда только на выходной день придется выезжать. Но дело это оказалось интересным и прилипчивым. Так что, если кто желает, может у себя в школе тоже организовать кружок для записи народного творчества. Со своей стороны я очень даже советую.
Звонок. Надо бежать. Гришка ждет.
А я, наверное, после школы в университет пойду, на филологический.
До оврага рукой подать. Стоит от дома спуститься огородами к лугу, пробежать по тропинке мимо тополей, похожих на вздыбленные к небу ракеты, и — прыгай вниз, в таинственную, вечно отдающую сыростью мглу оврага. Но Вася сразу же отверг этот путь. Он увидел на коньке соседнего дома долговязого Сашку Голубца и, шмыгнув в калитку, помчался вдоль улицы к лесу. Углубился в чащу, протаранил заросли папоротника и полетел по просеке, подпрыгивая, через старые полусгнившие и поросшие опятами пни, совершенно в противоположную сторону — к Гнилому озеру. Только убедившись, что следом никто не увязался, он юркнул в березовую рощу, а оттуда как угорелый помчался к Темному Буераку, по дну которого петлял ручеек, бравший начало от зеркального ключа.
