Мать согласно кивала головой, обещала обо всем поведать соседкам, которые к ней частенько заходят. Потом она поставила перед Игнатом и Васей миски с борщом. Николай вышел на улицу посторожить.
— Я вам последнюю сводку с фронтов передам, — отхлебывая из миски горячий борщ, говорил Игнат. — И еще про то, как злобствуют фашисты на нашей земле. В Киеве, в Бабьем Яру, сотнями расстреливают ни в чем не повинных людей.
— Этого и у нас хватает, — отозвалась мать. — Тут как-то женщину схватили, с ребенком. Эвакуированная. Да колонку их разбомбили. Вот и искала она пристанища. Христом-богом просила отпустить, дитя пожалеть. А фашист кричит: «Партизан! Пуф-пуф». Расстреляли.
— А вчера через село парня какого-то тащили, — вставил, отрываясь от миски, Вася. — Избитый весь, окровавленный.
Мать добавила, что слух идет по селу, будто в лесу каратели партизанского связного схватили. Он отстреливался, был ранен. А радистка, говорят, что с ним была, ушла.
Вася заметил, что Игнат очень заинтересовался этим сообщением. Даже в лице переменился. И очень рассеянно слушал наставления матери о том, чтобы поостереглись они с Николаем, не рисковали. Но когда заговорил, то голос его уже звучал спокойно.
— Может статься, — сказал он, — что слух такой имеет основание. Хлопец у вас, я заметил, часто в лес наведывается. В случае чего знаешь, как поступить? — Игнат повернулся с теплой улыбкой к Васе, как бы подтверждая, что именно ему он адресует эти слова.
Потом они долго о чем-то шептались с Николаем. И, уже засыпая, Вася слышал, как стукнула щеколда у калитки. «Ушли», — не то с грустью, не то с надеждой подумал он.
Петр шел по осеннему, прихваченному легким морозцем лесу осторожно, как тигр. Ступал на покрытую отшумевшей хвоей землю беззвучно, нежно, словно боялся сделать ей больно. Шел и удивлялся. Что-то в лесу было не так, что-то изменилось со вчерашнего дня. А что?
Ага! Надломленная ветка. Перелом совсем свежий. Тут недавно прошли. Петя ступал теперь еще тише, с пятки на носок, как учили его разведчики.
Наклонился. Тут трава немного помята. Полегла в одну сторону. Значит, идет он верно, по следу. Вскоре попалась еще одна надломленная ветка. Кто-то прошел, замечая путь, чтоб не заплутаться, потом найти дорогу обратно. Это без сомнения. Затрещал под ногой валежник. Петр поджал ногу, как аист, осмотрелся. Нет, это не он наступил на валежник. Это кто-то другой. Кто же? Опять треск надломившейся под ногой сухой веточки. Кто-то не очень осторожен. Мелькнул луч солнца между деревьями, и Петр явственно увидел ссутулившегося, опирающегося на палку человека. Неслышно приблизился еще на несколько шагов. Успел рассмотреть. Человек в шапке-ушанке, ватнике, что делало его фигуру мешковатой, стоял, устало прислонившись к дереву, низко опустив голову, словно разглядывая что-то в пожухлой, побелевшей от инея траве. Решив подойти поближе, Петр шелохнулся, но тут же опять замер. Он испугался не человека, так как уже понял, что он не представляет для него опасности. Просто он боялся выдать себя раньше времени, потому что человек резким движением вдруг поднял голову и глянул вперед открытым горящим взглядом. И столько тревоги было в этом взгляде молодых, по-детски откровенных глаз, что Петр невольно отшатнулся и спрятался за толстый ствол сосны, у которого стоял.
Незнакомец между тем как-то неестественно выбросил вперед левую ногу и, налегая на палку, всем телом подавшись вперед, шагнул на поляну. Но видно, адской боли стоил ему этот шаг, потому что, вскрикнув, он тут же опустился на жухлую траву. Петр успел рассмотреть, что за спиной у него горбился туго набитый рюкзак и в левой руке какой-то ящик, который, опускаясь, тяжело стукнул о мерзлую землю.
Незнакомец сидел, вытянув вперед короткие ноги и опершись висевшим за спиной рюкзаком о ствол дерева. Голова его вновь печально склонилась на грудь. Петр, как кошка, сделал осторожный шаг вперед. Человек не шелохнулся. Петр подошел почти вплотную и стал за тем же деревом, у которого сидел незнакомец, только с другой стороны. Теперь, осторожно выглянув, он мог рассмотреть столь странного посетителя леса поближе. Но ему было видно лишь маленькое ухо и выбивающиеся из-под шапки завитушки русых волос.
«Никак, девчонка!» — мелькнула догадка. И уже без особой осторожности Петр подался всем корпусом из-за дерева.
Он увидел кругленькое личико, чуть припухшие розовые губки и остренький, как клюв у воробья, симпатичный носик.
«Девчонка!» — окончательно уверился он в своей догадке и, дотронувшись легонько до ватника, шепотом спросил:
— Эй, слышь, кто ты?
Девушка испуганно дернулась, резко повернулась и крикнула охрипшим от простуды голосом:
— Стой! Стрелять буду!
И в самый нос Петра уткнулся вороненый ствол пистолета.
— Да что ты, шальная! — крикнул Петр, отскакивая в сторону. — Да свой я. Свой. Протри зенки-то!
Девушка повела пистолетом, отыскивая черным стволом его, Петьку, и строго предупредила:
— Не подходи! Стрелять буду!
