В новой книге смоленский прозаик Евгений Алфимов вновь обращается к дорогим ему местам — среднерусской деревне. Главная тема его произведений — сложный мир человеческих взаимоотношений. О драматичности жизни, неиссякаемости страстей в обычных, на первый взгляд, судьбах, о человеческом в человеке поведают читателю яркие, запоминающиеся рассказы писателя.
Annotation
В новой книге смоленский прозаик Евгений Алфимов вновь обращается к дорогим ему местам — среднерусской деревне. Главная тема его произведений — сложный мир человеческих взаимоотношений. О драматичности жизни, неиссякаемости страстей в обычных, на первый взгляд, судьбах, о человеческом в человеке поведают читателю яркие, запоминающиеся рассказы писателя.
Журавлиные клики
Новые сапожки
Дядя Ваня
Сны
Рыжухины слезы
Куцый
Журавлиные клики
На тихой реке
Деды
Кошачьи истории
Федькина «слава»
Вёдра
Добытчица
Зимние грозы
Происшествие
Бивак на веселой лужайке
Берестяная грамота
Дивное поле
Журавлиные клики
Новые сапожки
Владимир Петрович спрыгнул с подножки вагона на той самой станции, где они сошли с отцом однажды, без малого тридцать пять лет тому назад, в сухое и ветреное июльское утро. И сейчас было утро, но стояла глубокая осень. Голые поля за станцией, чуть тронутые ноябрьским морозцем, слабо индевели, были холодно-крепки и чисты, полнились той молчаливой пустынностью, которая особо остро ощущается после многолюдья и многоголосья уборочной поры.
Владимир Петрович посмотрел на тяжелый чемодан у ног, уныло поежился и вновь ругнул себя за то, что пустился в эту утомительную и — казалось ему теперь — ненужную поездку.
Перед вокзальным зданием одиноко топталась старая женщина в дерюжном фартуке поверх плюшевого жакета, без усердия шаркая метлой.
Ничего не вспомнил, ничего не узнал Владимир Петрович, скользя взглядом по деревянному вокзальчику с островерхой крышей, по тощим тополькам в жидком скверике.
— Мне в Хохлово, — подошел к женщине Владимир Петрович, — может, автобус туда ходит?
— Автобус? Ишь чего захотел… Попутку надо искать, милый. А то — пешочком, тут недалече — пять километров… У тебя что за обувка? — На ногах у Владимира Петровича были модные, тонкой кожи туфли. — Оно, вижу, обувка не для нашей местности, городская. — Женщина осуждающе пожевала губами. — Сапожки надо было надеть, милый, сапожки!
Но пеший путь в пять километров не устроил бы его и в сапожках. Да еще с чемоданом. Он не умел и не любил далеко ходить. В свои неполных сорок пять Владимир Петрович был грузен телом, рыхл, быстро уставал, задыхался, начинало покалывать в левом плече, и тогда, если были спутники, он ныл им в спину жалобно, совсем по-детски: «Ну куда, куда же вы? Не на пожар ведь. Подождите».
— Вот что, — сказала женщина и зашаркала метлой у ног Владимира Петровича. — Давеча забегал сюда в буфет шофер, Антонычем кличут… Поищи-ка его у складов. Может, не уехал еще.
Владимир Петрович завернул за угол вокзала и, точно, — у приземистого кирпичного сарая увидел машину. В кузове возился мужчина в телогрейке, опутывая тросом что-то громоздкое, закопченное и замасленное: не то движок, не то динамо — Владимир Петрович плохо разбирался в технике. Мужчина, плечистый, коренастый, легко управлялся с довольно толстым тросом — вил, крутил, затягивал его накрепко, как обыкновенную веревку. «Сурово живут, сурово», — почему-то подумал Владимир Петрович, глядя на черные руки шофера, крепкие ногти на них. И спросил, невольно робея:
— Вы случайно не в Хохлово?
— Туда, — сказал шофер, не оборачиваясь.
— Вы — Антоныч?
— Он самый.
— Может, подкинете?
Шофер не ответил.
— Вы не сомневайтесь, я заплачу…
И опять не дождался ответа.
— Может, помочь вам?
Антоныч наконец обернулся, внимательно оглядел его с ног до головы, усмехнулся:
— Замараетесь. Лучше залазьте в кабину. Я сейчас…
Владимир Петрович залез в кабину, поскрипел пружинами сиденья, пристроил чемодан под боком, облокотился на него. И задремал. Он не слышал, как машина взяла с места, не видел, как миновали они последние домики поселка. Потом его начало покачивать, подбрасывать — он открыл глаза. Черные руки Антоныча тяжело лежали на баранке. Впереди темнела унылая, грязная дорога. Морозец лишь слегка прихватил ее. Владимир Петрович чувствовал, как рушится под колесами тонкий наст, сквозь шум мотора слух его улавливал порой хлюпанье и чмоканье дорожной хляби.
— Минут за тридцать доедем?
— За тридцать не доедем.
— Это пять километров-то?
— Двадцать пять: в Клинках мост обвалился — крюку дадим.
Владимир Петрович стал глядеть на дорогу. Мимо ползли пригорки и ложбины, кусты и рощи, пустые поля и луговины с пожухлой травой.
— «На утренней заре пастух не гонит уж коров из хлева», — вслух вспомнил Владимир Петрович стихи, которые учил в детстве, и Антоныч понимающе закивал ему.
— «Из «Онегина», — сказал он. — «Встает заря во мгле холодной, на нивах шум работ умолк…»
«Сколько ему лет? — думал Владимир Петрович. — Щеки румяные, а на висках морщины… Третий десяток давно уже, наверное, разменял…»
Они проезжали деревню. На выезде, у самой околицы, лихо перебежал дорогу перед машиной мальчишка с портфелем под мышкой, в пальто нараспашку и в резиновых сапогах. Он хохотал, притопывал сапожками, разбрызгивая грязь…
