— Не специалист, — уныло ответил Скобелев словами директора. Ему тоже было нестерпимо стыдно. Пусть бы лучше его изругали, он бы сумел тогда ответить. А то переглянулись с какой-то обидной жалостью…
Скобелев разошелся с Зиной под липами и побрел по заводу. И от того, что он видел вокруг себя, ему становилось еще хуже на душе. Каменщики в холщовых, испачканных известью фартуках, мускулистые арматурщики, коренастая курносая девчушка возле бетономешалки на помосте, шофер самосвала, выглядывающий из кабинки, — все они захвачены делом, все они издалека, может быть, из-под Владимира, из-под Вязьмы, из Кирова приехали на Ладу перестраивать завод кораблей, которых ждет страна. А он… что сделал он?
Скобелевым овладело уныние. Он подумал о той поре, когда вместе с Виктором и Зиной работал над станком. Хорошая была пора! Он искренне увлекся изобретением Виктора, были минуты, когда Скобелев ощущал это изобретение как свое собственное.
Скобелева потянуло туда, где до отъезда в злосчастную командировку он испытал лучшие минуты в своей жизни, — в мастерскую к Виктору. Он вошел в нее, остановился возле двери. На верстаке сверкал полировкой станок, изготовленный уже из металла. Возле станка хлопотали Виктор и — как только поспевшая сюда? — Зина. Значит, и от этого дела его отстранили, — и так отстранили, что даже и не вспомнили о нем, когда дело было завершено.
Он сжался, будто от удара, когда, заметив его, Виктор воскликнул:
— Евсей Константинович! Приехал! Угадал вовремя. Сейчас испытывать будем!
Виктор так крепко стиснул руку Скобелева, как стискивают только очень хорошим друзьям, которым очень рады. Было заметно, что он волнуется. Его детищу предстояло совершить первый шаг: для этого надо было лишь поворотом буковой рукоятки включить мотор.
Он повернул рукоятку. Мотор заработал. Со звоном пошла, помчалась дисковая пила, сливаясь в зыбкий сверкающий круг.
Зина, которая минуту назад недовольно смотрела на Скобелева, как бы спрашивая: зачем тебя сюда принесло, кому ты нужен? — закричала:
— Победа, Виктор Ильич, победа! Полная победа!
Скобелев даже забыл о своем докладе. Он схватил двухдюймовую доску, двинул ее под зубья пилы, и доска почти мгновенно распалась надвое.
Виктор нетерпеливо оттеснил его от станка. Виктор менял инструмент за инструментом, запускал дрель, фуганок, шнуровочную машину, токарное приспособление, фрезу, с помощью которой на соединение двух досок в шпунт уходили минуты, а не часы, как бывает при ручной работе. Виктор строгал, вытачивал, выпиливал; на верстаке и под верстаком росли груды обрезков, завитушек из пахучего дерева, многоугольников, фигурных балясин, гладких, обработанных шнуровкой шаров и шариков. Он давал своему станку задания одно сложнее другого; он испытывал все возможности станка. Почти год только они и заполняли его существование. В последние месяцы Виктор едва-едва справлялся с дневными нормами, и его имя исчезло с цеховой доски передовиков. Он шел, как ледокол через торосы: движение медленное, машины перенапрягаются, расход топлива огромный и, с первого взгляда, непроизводительный.
Но как же непроизводительный, если впереди открытая вода и свободное большое плавание, если ты не один выбьешься на простор, а проложишь дорогу другим? Вот она, эта дорога!
Виктор опустился на табурет и, забыв пожарные правила, закурил среди опилок и стружек. Руки его дрожали.
— Поздравляю, Виктор Ильич! — сказал Скобелев. — Отличная машина. Столяры Советского Союза ее оценят.
— И вас поздравляю, товарищи! — ответил Виктор. — Работа совместная.
— Значит, и мы пахали?.. — На лице Скобелева Зина увидела непривычную для него улыбку, какую-то грустную и растерянную.
Илья Матвеевич перед зеркалом повязывал галстук. Плетеная пестрая полоска сопротивлялась, не уступала его пальцам, будто была не из мягких шерстяных ниток, а из упрямого арматурного железа. Она свертывалась в неуклюжие кривые узлы.
Обычно Илья Матвеевич носил под пиджаком просторные косоворотки из холста или толстый синий свитер — в зависимости от времени года. На беду ему сшили этот костюм… Слов нет, в новом костюме Илья Матвеевич и стройней, и осанистей, и вообще вроде как бы моложе. Но как с таким роскошным пиджаком совместишь свитер или косоворотку? Да и Агафья с Тонькой в одну дуду дудят: в театр без галстука нельзя; раз в полгода собрался, покажись людям в достойном виде.
Он топтался перед комодом, на котором стояло зеркало, мял, дергал, крутил галстук, слышал, как в кухне Тоня говорила подруге: «Не могу, Валечка, сегодня. Мы с папой, с мамой на „Фауста“ едем. Московский театр ставит».
— Антонина! — окликнул он свирепо.
— Есть, папочка, Антонина! — Тоня появилась на пороге.
— Какого лешего тут делать надо — объясняй! Никуда, видно, не поеду.
— Как — какого лешего? Очень же все просто. Сначала вот так… потом — вправо… потом — влево… и наконец сюда.
— «Вправо-влево» и без тебя известно. А куда «сюда»? Ну куда, куда?
Илья Матвеевич вновь сорвал галстук. Надулись жилы на могучей шее, с треском отлетела перламутровая пуговка от воротничка.
