В этом году, кажется, появляется свободное время для раздумий.
Отчаянные попытки "Миров" выплыть могут завершиться еще одним номером — и все. На какой срок — никто не знает. Отвратительно. Но интересно.
Вроде как Щеголев в интерпретации Элеоноры Белянчиковой.
Ладно, это все к слову. Больше меня интересует проблема, третьим выпуском "Двести" сформулированная до бесстыдства ясно. Множество публикуемых писем — это, конечно, интересно. Только в одном-двух делается торопливая попытка понять, КАК сделано это ЧТО.
У пост-Беловежской фантастики (будем считать это рубежом свободы) имеется достаточно обильная история, которая вполне и необходимо описуема.
Но что происходит с фантастикой, пока неясно — запор или роды?
Неясно в очередной раз, кто, собственно, тужится. Кто она, мамочка, такая.
Синхронистический метод в современном литературоведении мало популярен. Диахрония обычно дается легче. Сочетать времена с достижениями и устанавливать связь оных трудно. Однако следование ему все же дает результаты, не являющиеся ни в одном другом методе.
Увы, те наши критики, кто литераторы, те не историки. А те, кто историки, может, и писатели, но уж до обидного не критики.
Подозреваю, что и любое новое произведение известного доктора Каца не будет содержать того, чего мне не хватает. Кроме "отменной развязности", нужно еще и любить то, о чем стараешься писать.
Чего же мне не хватает, старичку?
Всего-навсего хорошего, добротного, в стиле Бориса Ремизова, Виктора Жирмунского или Леонида Пинского ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ РУССКОЙ И СОВЕТСКОЙ ФАНТАСТИКИ ЗА ПОСЛЕДНИЕ 95 ЛЕТ. Лучше даже нескольких.
Очень хорошо отношусь к Переслегину и к его работе, люблю Бережного, их работы уже есть, но нужно другое, пока решительно отсутствующее. Даже в их работах разговор о стиле, языке, речи, ритме, образе — явление редчайшее.
Может быть, именно потому, что наша теперешняя фантастика в этом отношении достаточно стерильна. Есть авторы, которые знают, что такое стиль, но это Столяров, Успенский, Рыбаков, Маевский.
Пока к фантастике не станут относиться как к литературе, и требовать от нее как от литературы, она литературой не будет. Критика, талантливый и честный рассказ литературе о ней самой необходимейшая часть процесса. Одного читателя и книгопродавца литературе мало. Нужен весь уже вполне известный процесс, да еще многое из того, что фантастике довлеет, но пока не принадлежит. Скандалы и дискуссии не заменят настоящей критики. До бесконечности можно можно выяснять, демоны ли Столяров со Щеголевым или просто анфан террибли, и топтаться возле этой Черной Стены, пока не обнаружится, что она навозная куча. Гораздо труднее доказать, что эти и другие лица писатели — или нет.
Глупо считать книгопродавца последней инстанцией литературного процесса. Еще глупее считать, что он в нем не участвует. Но он не решает всего.
Достижения, которые кидается затем тиражировать коммерческий писатель, создаются не им. Их рождает фанатик, голодный гений. Открывает другой фанатик — Кэмпбелл, Подольный, Клюева или Беркова — а "раскручивает" третий.
Кстати, настоящий книгоиздатель и книготорговец критику спонсирует, содержит журналы и устраивает презентации. На кухонном языке экономистов такое называется "организация потребителя". Без самоотверженного, тщательного и нетрепливого критика фантастике каюк. Она превратится в кабак, куда ходят, зная, что выпивка там дерьмовая, но вот драка обязательно будет.
Уважаю попытку В.Рыбакова взорлить на фантастику среди других явлений культуры. Боюсь лишь одного — на девять десятых она в этот круг еще не вошла. Не может проломить пентаграмму. Бродит, ищет свою Сарматию…
Где ж она все-таки находится? Не Сарматия — НФ. Относительно чего соизмерима и какая ей все ж цена?
Андрей Николаев сказал: "Никто не хочет перестраиваться, вот мы и реанимируем трупы…" Не уверен. Во-первых, мне кажется, что они пока еще очень живые и не похоронены. Во-вторых, не перестраиваться не хочется. Противно становиться холуем у быстротекущих времен. Когда наступила и победила известная революция, хорошей литературы не было достаточно долго — дольше, чем мы существуем без Главлита. Она зрела. Но и потерять чувство времени нельзя. Только у писателя оно может и должно выражаться совершенно иным образом, чем у публициста и историка — порой даже парадоксально иным.
Боюсь, что во всем этом нам следует убеждать долгое время именно себя.
В свое время были такие академические сборники о русско-зарубежных литературных связях и мировом значении русской литературы. Честно говоря, никогда не мог понять, в чем оно проявляется, если даже перевести адекватно ни одного русского писателя на иностранные языки не удается.
