Помимо этого высшего духовного смысла русской эмиграции, автор упоминает и о «приземленных» его проявлениях, в частности, об изобретателе телевидения В.К. Зворыкине, создателе высокооктанового бензина В.Н. Ипатьеве, великом социологе П.А. Сорокине (его «Социология революции» была первым исследованием этой катастрофы с научных и одновременно христианских позиций), нобелевских лауреатах — физике И.Р. Пригожине (создателе синергетики) и экономисте В.В. Леонтьеве (создателе плановой экономики в США), а также о «сотнях других ученых с міровыми именами», которые уехав из большевистской России, отдали свой талант миру.
Впрочем, как пишет автор, «основное внимание в этой книге уделено смыслу русской эмиграции в ином аспекте: в чем заключалась и заключается ее миссия не по отношению к собственной совести, не по отношению к приютившему ее Западу, а по отношению к своей стране». Автор выделяет три исторические функции русской эмиграции: 1) «сохранить память о дореволюционной России и ее национальное самосознание, стать в меру возможностей как бы “блоком памяти” своей нации»; 2) «помощь тем силам на родине, которые сопротивлялись коммунистическому эксперименту, старались выжить, отстоять традиционные ценности»; эмигранту нужно оправдать свою жизнь за границей, и «только жертвенной деятельностью, направленной на свою страну, такое оправдание достижимо»; 3) «творческая: осмысление трагического опыта революции как опыта всемірного; осознание того, на что способен человек в разных общественных системах; раскрытие нового уровня русской идеи — как православного синтеза общечеловеческого опыта»; русской эмиграции «выпала труднейшая задача: продолжить, в меру возможностей, духовное творчество своей нации». Объективно все эти три функции русская эмиграция выполнила с честью: сохранила подлинную историческую память — и не только о страшном ХХ веке в своих мемуарах — но и память всех веков, поскольку эта сакральная память хранима только православным, а не безбожным «советским» сознанием; помогла тем силам в самой России, которые приближали освобождение (к числу этих людей, прибывших из «позднего» СССР, принадлежал и сам автор); в максимальной глубине осмыслила страшный опыт гибели православной России в ХХ веке; впрочем, к этому творческая задача не сводилась, но дала новый расцвет русской культуры, мощно продолживший ее классическое наследие.
Важно, что в ХХ веке «драгоценное достояние русской культуры, еще практически не открытое культурой міровой, — приобретет и для всего міра новый статус, когда оно будет представлено не от группки эмигрантов, а от имени самой России. Россия его уже вбирает, жадно впитывает, находя в нем ответы на самые насущные вопросы». Однако эта культурная миссия, при всем ее величии — еще не высшее достижение эмиграции. Главным ее достижением стал уникальный духовный опыт, подобного которому в ХХ веке не имел больше никто: «Для христианина все в міре имеет смысл; в том числе и катастрофы — они дают опыт катарсиса, который, пожалуй, иным образом получить было нельзя. В этом — глубочайший и единственный положительный земной смысл российской трагедии».
Впрочем, позже появилась и другая эмиграция, но имевшая уже прямо противоположный смысл. Это люди, по большей части не русские этнически, уехавшие на Запад «за лучшей жизнью», понимая под этим жизнь чисто материальную; и «лишь незначительная часть этой массы включилась в жизнь Русского Зарубежья, и этот вклад был чаще разрушительного, чем созидательного характера». Но даже этот опыт столкновения с антирусской эмиграцией, как отмечает автор, оказался по-своему полезным, поскольку показал, что бесовские силы, порожденные большевизмом, могут легко «перекрашиваться», принимать «либеральное» обличие, не изменяя при этом своей сущности. Эти антисоветские диссиденты фактически становились новой редакцией русофобского большевизма, лишь под иной маской: «для… диссидентского пути было достаточно отрицания преступного режима, а заодно и своего народа, на котором режим паразитировал. В пустоту же, возникавшую на месте национального самосознания, легче всего впитывались фикции чужой, недосягаемой, притягательной цивилизации». Становясь идолопоклонниками Запада, эти люди нисколько не становились свободными, но лишь одну форму духовного рабства меняли на другую.
