В моё отсутствие из нашей части куда-то перевели всех немцев, эстонцев и казахов. А моих земляков – Семёна и Алексея Алейниковых, Адама Хмелёва, Стефана Довталенко и Дмитрия Егорова – тоже направили в другие места.
Я уже был в офицерском звании, и круг моих друзей поменялся. Теперь я пребывал в среднем командном составе и политинформации у нас проводил сам комиссар полка. Часто с нами беседовал и командир полка. В дружеской беседе каждый рассказывал о себе, кто кем был до службы в армии. Одни пошли в училище со школьной скамьи, не успев нигде поработать, другие работали на заводах или фабриках. Я рассказал, что работал в колхозе сначала прицепщиком, а потом кузнецом. Командир полка Юрьев рассказывал о себе, что тоже был крестьянским сыном и у него, как и у меня, в детстве умерла мать. На службу в армию был призван в Германскую. В революцию перешёл на сторону большевиков в чине помкомвзвода. В Советской армии начал с командира взвода и дослужился до полковника.
В конце ноября наш полк отправился в поле на стрельбища. Ранним утром, едва начало светать, наша часть по тревоге выехала из расположения полка и вышла на трассу. Вся наша колонна двинулась в сторону города Гродно. В мои обязанности входило следить за матчастью артиллерии. Во второй половине дня, миновав Гродно, мы остановились. Здесь к нам должен был присоединиться 132-й пехотный стрелковый полк нашей дивизии. Расположились в неглубокой балке у дороги. У нас было четыре батареи на конной тяге и пять батарей на тракторной.
Примерно через час мимо нас стал проходить 132-й полк. Я стал на подножку автомашины и долго всматривался в проходящих мимо пехотинцев в надежде увидеть кого-нибудь из своих земляков. Последним шёл хозвзвод, и я, потеряв надежду кого-либо найти, уже собирался спрыгнуть с подножки, как мне на глаза попался маленький солдатик, обвешанный гранатами, c вещмешком, сапёрной лопаткой и скаткой. Для его роста ноша была великовата. Когда он поравнялся со мной, я узнал в нём своего односельчанина Стефана Довталенко. Окликнул его по имени, он, услыхав знакомый голос, стал вертеть головой, чтоб отыскать меня, тогда я помахал рукой, и мы встретились глазами. Спросил его, в каком подразделении находится, он крикнул, что во втором отделении хозвзвода, и ушёл, а я ещё долго стоял на подножке автомашины и смотрел ему вслед. Для себя уже решил, что отыщу его на учениях.
Прибыв на место учений, мы, как и положено, заняли огневые позиции. До начала темноты бойцы успели вырыть окопы для своих пушек. Бойцам дали отдых, а я пошёл искать Стефана. Пехотная часть была расположена в лесу, и мне довольно долго не удавалось найти то подразделение, в котором он служил. Почти потеряв надежду, я стал возвращаться на свои позиции. Назад нужно было идти мимо небольшой высотки. Там горел костёр и возле него сидел боец. Я спросил у него, не служит ли в их взводе Довталенко Стефан. Боец, в свою очередь, спросил, зачем он мне нужен. Я ответил, что Стефан мой земляк, тогда он показал мне на разостланную на земле шинель: «А вон он, спит». Я посмотрел с удивлением туда, куда он показал и сказал: «Да там же никого нет», – «А вы поднимите шинель и посмотрите». Я поднял шинель, увидел, что Стефан, свернувшись калачиком, спал в небольшой ямке, подстелив под себя сухой мох, укрывшись сверху шинелью.
Я разбудил Стефана и стал расспрашивать его о службе. Он начал мне рассказывать, что по болезни летом был дома, но моих родителей не видел. Сказал, что отец мой к ним не приходил, а у него самого времени сходить к моим не было. Мы с ним ещё немного побеседовали, а потом я дал ему пачку папирос и ушёл на свои позиции.
Перед рассветом начались учения. Мы немного постреляли из арторудий, а потом была команда «отбой» и приказали зарыть все окопы. Ох и досталось же бойцам! Сколько же земли им пришлось перелопатить! А сколько ещё предстояло впереди…
До войны оставалось всего полгода. Она с каждым днём становилась всё ближе. Уже никто не верил в благополучное завершение пакта Риббентропа-Молотова, но говорить об этом всё-таки боялись. Закончился 1940 год.
В январе 1941-го, в одно из воскресений, на рассвете горнист заиграл «тревогу». Тревоги теперь у нас были часто, но каждый раз, бывало, отъедем от части в поле километра на три-четыре и комполка собирает командный состав на разборы: кто быстро и хорошо собрался на выезд, а кто похуже. Кого-то похвалят, кого-то поругают. Потом горнисты играют «отбой» и все возвращаются домой.
И в этот раз по тревоге мы быстро собрались и выехали по указанному маршруту. Был очень холодный зимний день, лежало много снега и стоял сильный мороз. В этот день я собирался сходить в местечко Домброво и, решив, что и в этот раз мы тоже быстро возвратимся назад, чтобы не терять лишнего времени, надел хромовые офицерские выходные сапоги с тонкой портянкой вместо рабочих с тёплой.