Русский литературный журнал «Парус» приглашает любителей отечественной словесности на свои электронные страницы. Академичность, органично сочетающаяся с очарованием художественного слова, – наша особенность и сознательная установка. «Парус» объединяет авторов, живущих в разных уголках России: в Москве, Ярославле, Армавире. Статус издания как «учёно-литературного» (И. С. Аксаков) определяет то, что среди авторов и редколлегии есть представители университетской среды, даже определённой – южно-русской – литературоведческой школы. Рубрики «Паруса» призваны отразить в живых лицах текущий литературный процесс: поэзию и прозу, историю литературы, критику, встречи журнала с разными культурными деятелями, диалог с читателем. В наши планы входят поиск и поддержка новых талантливых прозаиков и поэтов, критиков и литературоведов, историков и философов. Мнение редакции не всегда совпадает с мнениями авторов.
Иван ТУРГЕНЕВ
В ДОРОГЕ
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.
Вспомнишь обильные страстные речи,
Взгляды, так жадно, так робко ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.
Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь родное далекое,
Слушая ропот колес непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.
«Парус» сердечно поздравляет русский форпост у южных рубежей Отечества – «Родную Кубань» – и ее главного редактора Юрия Михайловича Павлова с 20-летием журнала!
Неоценим ваш вклад в развитие и сохранение национальной культуры!
Творческого вдохновения, новых талантливых авторов и серьёзных читателей!
***
Не знаю, кто тому виной?
Должно быть, сущность человека…
Но держат вместе нас с женой
малышка-дочь и ипотека.
Жена любила, но сейчас
важней всего здоровье дочки.
Я не любил (любил лишь раз,
но, право, это заморочки).
Такой расклад: жена винит
меня за недостаток чувства.
А я уставший инвалид,
в моей душе темно и пусто.
Когда «поют» мне о любви,
мне не нужны ещё примеры.
Но, умоляю, не язви
про слабость православной веры.
Мы веруем, но, между тем,
всё наше пребыванье в Боге
не отменяет ни проблем,
ни лжи, ни злости, ни тревоги.
Не знаю, кто тому виной?
Должно быть, сущность человека…
Но держат вместе нас с женой
малышка-дочь и ипотека.
Дочь подрастёт, жена уйдёт.
Не знаю будет ли ей лучше?
Другой какой-нибудь урод
лапши навесит ей на уши.
А может, всё наоборот:
у ней появится мужчина,
и бывшая моя зачнёт
в придачу к дочери и сына?
Я всё теперь переживу.
Я стал холодным эгоистом.
Продам квартиру и в Москву
рвану читать лит-ру артистам.
А в театральный институт
не попаду – устроюсь в школу.
Туда-то уж меня возьмут,
хоть там пахать не по приколу.
Вложу оставшуюся прыть
в литературную карьеру.
На вечера начну ходить
и графоманов звать к барьеру.
А по ночам, открыв вино,
но честно выпив только чаю,
начну шептать: я мёртв давно,
но чаю, Господи, но чаю…
***
По-настоящему любил
я в этой жизни только раз.
Потом, конечно, этот пыл
позорно сдулся и угас.
И вот живу с одной, другой,
седьмой, четвёртой, двадцать пятой…
Но вывод, выстраданный мной,
едва ль поймёте вы, ребята.
Жить нужно с нелюбимой, друг!
С любимой жить – тупая мода.
Любимая уйдёт – каюк.
А нелюбимая – свобода.
Хотя всё чуточку сложней,
я, к женщинам питая жалость,
любил их всё слабей, слабей,
пока на дне души моей
ни капли чувства не осталось.
И если делать по уму,
то жить мне нужно одному.
На выходных проведать дочку,
подкинуть бывшенькой бабла.
На съёмной хате в одиночку
теперь и жалость сжечь дотла.
ВАНЯ
Суицидник не мечется.
Суицидник ждёт случая.
Слава Богу, что лечится
показуха кипучая.
Все твои суицидные
размышленья и доводы —
комары безобидные,
хоть и жалят, как оводы.
Может, мама внимания
не дала в детстве-юности?
Может, эти метания
даже мельче – от глупости?
Ты съезжай от родителей
и без образования
поработай водителем,
стань курьером, мой здания.
Заведи
поживи с этой клушею,
и твою суицидную
хренотень я послушаю.
…Видел, как на свидании
терпит мать твои грубости.
Нет, пока что метания
стопудово от глупости.
***
Я посажу на санки Дашу,
и мы отправимся гулять
по зас…..му Уралмашу,
знакомиться и вспоминать.
Вот это, Дашенька, бараки,
построенные до войны.
Здесь в суете, тщете и мраке
рабочие погребены.
А вот высотки, словно в латах,
торчат в строительных лесах.
Социализм в отдельно взятых
и огороженных дворах.
А это, Даша, проходная,
сюда почти что сорок лет
ходил наш дед, не унывая
(тебе он прадед, а не дед).
А это сквер, и в этом сквере
всё в жизни было в первый раз.
Здесь я задумался о вере,
когда пошёл в десятый класс.
Здесь целовался я впервые
и здесь впервые закурил,
и первые стихи кривые
читал деревьям, как дебил.
А вот дурдом, здесь в два подхода
я перезимовал развод.
Пусть я не вышел из народа,
но здесь спускался я в народ.
Народ… но задремала Даша,
как био-фотоаппарат.
Пойдём домой, там мама наша,
наверно, сделала салат.
Всё то, что серо, стёрто, мглисто,
обрыдло, стало никаким,
для Даши будет самым чистым
воспоминанием святым.
***
Катулл
Панельный дом, невзрачные кусты,
просевший снег и голуби, как копы.
И с омерзеньем понимаешь ты,
как далеко ещё нам до Европы.
Но есть мой друг игумен-сердцевед,
и есть мой храм, воскресший в этом морге.