Боярыни Морозовой
Звенели кандалы
И в яме, мёрзлой дланию
Крестя упрямый лоб,
Твердил свои послания
Мятежный протопоп.
На зов далекий следуя,
Что слышится окрест,
Поеду я, поеду я
В заброшенный уезд,
Где намертво кончается
Сто первая верста,
И колокол качается,
И снова два перста
Взлетают. Тени Каина
Тревожат алтари.
О, сколько здесь утаено,
Упрятано внутри
Блаженного чудачества!
Неясен и непрост
Оплот старообрядчества,
Раскольничий форпост.
И уж не верой пламенной
Смущает он Царя,
А страшной ямой каменной
У стен монастыря.
Зияет бездна чёрная,
Коварна и близка,
И слышится упорная
Мольба еретика.
Сливаясь в дикий крик, она
Летит к закату дня:
– Ужо вам, слуги Никона,
Попомните меня!
Семь бед на вас, усердные
Холопы и князья!
…И брызжет злоба смертная
Со строчек «Жития»
Колодника несчастного,
Упавшего на дно,
Да от заката красного
Тревожно и темно.
И с этою тревогою,
Что веет у холмов,
Я прохожу дорогою
Меж сумрачных домов.
А рядом нечисть, ахая,
Пугает со смешком
То дыбою, то плахою,
То каменным мешком.
– Пусти, вертеп раскольничий,
Оставь же, наконец:
Я не царёв окольничий,
Не дьяк и не стрелец.
Пришёл по вольной воле я
В твою седую глушь.
Остынь, не мучай более,
Не тронь невинных душ.
И не зови к высокому
Последнему костру,
Напрасно угли рок ему
Вздувает на ветру.
Пока Святая Троица
Из сумрака видна,
Умирится, устроится
Усталая страна.
Уж ей ли, горе мыкая,
На мир глядеть с тоской?
Стояла Русь Великая
И явится такой! —
Когда кипящим золотом,
Венчая бой со злом,
В сознании расколотом
Закроется разлом.
ГОРЬКИЕ СТРОФЫ
«В час вечерний, в час заката,
Каравеллою крылатой…»
Помнишь строки перед казнью,
Что в застенке родились?
Помнишь проклятые даты,
Где новейшие пилаты,
Души смешивая с грязью,
От былого отреклись?
Помнишь «бедных» и «голодных»,
Благодетелей народных?
Помнишь «горьких», сладко пивших
С палачами из Чека?
Всех «бездомных» и «безродных»,
Всех бездельников природных,
Всех, Россию погубивших
За понюшку табака?
До чего скромны и милы
Эти люмпены-громилы, —
Смотрят ласково с портретов
На грядущий свет зари…
А когда-то что есть силы
Пролетарские гориллы
Били мальчиков кадетов,
Оскверняли алтари.
И теперь ещё иные
Пишут книги заказные,
Представляя в добром свете
Мрачный гений Ильича.
Их бы – в те года чумные,
Где тифозные больные,
Где потерянные дети
Мрут, от голода крича.
Им бы – лагерные нары
Как итог партийной свары,
«Десять лет без переписки» —
Подрасстрельную статью
Да тюремные кошмары,
Чтоб на дне бессрочной кары
Ели варево из миски,
Пайку скудную свою.
Лишь испробовав на шкуре
Злую суть советской дури,
Можно сбросить с глаз завесу
И осмелиться тогда
Отразить в литературе
Все терзания и бури,
А не петь осанну бесу
Без сомнений и стыда.
_________________
Строки «В час вечерний, в час заката…» принадлежат Николаю Гумилёву, написавшему накануне расстрела свои последние стихи. Ну, а что касается заказных книг о красных вождях, то вот открыл как-то в книжном магазине некий вновь написанный том про Сталина и читаю в предисловии: «Уже за то мы должны быть благодарны Иосифу Виссарионовичу, что за годы его правления Русская Православная церковь обогатилась столькими новомучениками…» Это ж такой необольшевицкий цинизм, что и сам чёрт поперхнётся!
КРАСНО-БЕЛЫЙ РАЗГОВОР В ИНТЕРНЕТЕ
Советская дама за столик садится,
Советская дама – не дама, броня!
Советская дама страною гордится,
Советская дама ругает меня.
Мол, я не горжусь, а гордиться бы надо:
У нас вон – и танки, и ядерный щит,
Мол, я не гожусь для трибун и парада,
И муза моя не поёт, а пищит.
Пищит моя муза о красном терроре
Под яростный рык о счастливом совке,
Пищит моя муза в неистовом хоре
Поющих про штык в заскорузлой руке.
А кем-то уж яма раскопана хмуро,
А лысый бандит – он живей всех живых…
Советская дама глазами лемура
Сурово глядит из глубин сетевых.
– Простите, мадам, мне для гордости мало
Гражданского пафоса. Горько, увы,
Но там, где знамёна полощутся ало,
Мне видятся кровь и расстрельные рвы.
Мне слышатся стоны у лагерных вышек,
Мне чудятся болью хрипящие рты…
Для гордости нужен серьёзный излишек
Раскормленной глупости и пустоты.
Нас семьдесят лет приучали гордиться
И в свете зари ждать грядущую мзду.
Но мне посчастливилось снова родиться
В свои двадцать три – в 90-м году.
Немало из нас было сбито на взлёте,
Зато уцелевшим – себя не менять.
Наверно, сейчас Вы меня не поймёте,
Да Вы б и тогда не сумели понять.
Пока Вы меня упрекаете в злобе,
На властных верхах запасён «ход конём»,
А злоба живёт в человечьей утробе
И вдруг прорывается смертным огнём.
Рванёт! И тогда уже не возродиться
Ни красным, ни белым, ни синим годам…
Ну, что же, мадам, продолжайте гордиться,
Пока ещё время осталось, мадам.
ГОСУДАРИ
«Он нам не царь!» – конечно, он не Царь.
Он вам не царь, он нам не Царь. Но всё же