В лагерной охране кроме немцев работали и русские полицаи: и мужики, и девки. Часть из них помогали нашим заключённым, доставали им необходимые документы. Положат приготовленные документы в своё бельё и говорят нам: "Постирайте". Но были и такие, которые издевались над людьми.
Держали заключённых впроголодь. Один раз в сутки давали на обед жиденькую баланду с редкими, плавающими в ней кусочками гнилого картофеля или брюквы. Выручал Ваня. Где-то раздобыл консервную банку и успевал несколько раз пристроиться в очередь к раздаче баланды. Но однажды я натерпелась страху: Ваня и Коля играли на складе дров и их завалило поленьями из рассыпавшихся штабелей. Младшую дочь Катю кормила ещё грудью, но молока не хватало. Чтобы как-то существовать, мы с сестрой по очереди пробирались из лагеря под проволочное ограждение для поисков пищи в городе. Если дежурили добрые полицаи, они делали вид, что ничего не заметили, другие же – ловили женщин и всё у них отбирали. Попала в руки полицаям и сестра. Дусю так избили, что она целый месяц не могла ходить.
Грудная Катя так и не перенесла лагерных условий. Немец из обоза помог выкопать могилу, нашёл обрезки досок для гроба и всё успокаивал меня: "Не плачь, мать! Война – плохо, война не вечная, может, и домой вернёшься. У меня тоже три брата погибли".
Лагерная власть регулярно отбирала для отправки в Германию наиболее молодых и здоровых. Оторвали от семьи и моего пасынка Мишу, ему исполнилось семнадцать лет. С тех пор его никто не видел. Может быть, где-то в чужих странах живут его потомки, если судьба была к нему благосклонна».
Под активными действиями советских войск стала резко сокращаться захваченная врагом территория. Чтобы помочь прибалтийским крестьянам в производстве продуктов питания, заключённых концлагерей раздали по хуторам (по некоторым сведениям, местные хуторяне выкупали заключённых у лагерных властей за определённую сумму для работы на полях). Мать и тётя Дуся попали на хутор, в двух-трех километрах от местечка Немежи, в патриархальную польскую семью Ошкяловичей, обрабатывавших семьдесят гектаров земли. В жнивьё на хуторе работало до сорока батраков.
Семья состояла из нескольких поколений под одной крышей: дедушки и бабушки, братья и сестры со своими жёнами и мужьями и многочисленными детьми, одних сыновей было восемь человек. Некоторым из них доставляло удовольствие при первом удобном случае унизить «кабеток» – так у них назывались советские женщины. Часто выручала, подкармливала тайком наших детей одна из невесток хозяйки по имени Михалина – жена Антона. А мать мою поляки звали Марылей.
Жизнь на хуторе была легче, если можно так сказать о неволе. Но и здесь на каждом шагу поджидала опасность. Из окрестных лесов появлялись на хуторе советские, польские партизаны, литовские «лесные братья». Одно время на сеновале прятался раненый красноармеец. Кто-то из хозяйской семьи выдал его «лесным братьям», и его расстреляли. Хотели увести с собой и мать, но хозяева отстояли её.
К хутору приближался фронт. Всё громче доносилась канонада. Хозяева стали добрее относиться к своим работникам. А однажды будят мать и говорят:
– Кабетки, – значит – «советки», советские люди, – вставайте, ваши пришли!
Мать выбежала на дорогу. А по дороге грохочут танки с красными звёздами по бокам.
Один танкист притормозил, вылез из люка, и спрашивает:
– Вы из какой области?
– Из Орловской – отвечает мать. Тогда Жиздра входила в Орловскую область.
– Возвращайтесь домой, ваши края уже освобождены от немца! – сумела разобрать мать сквозь рёв боевой машины.
Моя семья заторопилась домой, на родину, несмотря на настойчивые уговоры остаться на хуторе, и 25 августа уже была в Младенске. Не верилось, наконец закончились все мытарства. С тех пор, как бы трудно ни складывались жизненные обстоятельства, на все случаи была одна поговорка в семье: ничего, переживём, лишь бы не было войны! И еще долго, пожалуй до конца 60-х годов, в наших краях сказывались отзвуки войны.
Отца оккупация тоже застала дома. И по возрасту, и по брони он не призывался в начале войны, до последних дней выходил на службу на свой разъезд. Как только фронт приблизился и железную дорогу разбомбила вражеская авиация, отец ушёл домой. По наводке «доброжелателей» немцы хотели его вернуть на работу, но он не сознался, что является железнодорожником. При отступлении, как и всех жителей, отца тоже погнали на Запад, но отдельно от семьи. В сборном лагере на станции Урицкой, что под Брянском, отец закопал документы, и они не были испорчены немецкими печатями. И когда после освобождения он вернулся, его сразу же приняли на прежнюю работу.