Н аконец подошла и моя очередь, я опустился на колени, склонил голову и произнес негромко:
— Грешен я, батюшка. Очень грешен перед Господом Богом. Примите мою покаянную исповедь, отпустите грехи...
Давно дожидался я благостной минуты очищения, давно чувствовал в себе скверну бесову, вошедшую в плоть и в кровь мою, жаждал, чтобы нечистый дух наконец вышел и освободил душу мою... Было что рассказать святому отцу, было в чем покаяться.
Однако минуты через две-три возникло ощущение, что слова мои сокровенные улетали куда-то и терялись без эха под холодными сводами храма. Ощущение это усилилось, когда святой отец, на вид совсем молодой, но уже с заметной одышкой, сидевший, чуть развалясь, рядом на стуле, как-то безразлично, невпопад задал дважды один и тот же вопрос: «Как имя твое?» Но по имени ни разу не назвал. Потом спросил, есть ли дома икона и венчался ли я с женой? Получив, конечно же, отрицательные ответы, он опустил мне на голову накидку из тяжелой плотной ткани, перекрестил. Вот, собственно, и все.
Я встал, приложился к кресту, к Библии, поблагодарил и пошел к выходу из собора — голова моя шла кругом.
Покаяния не получилось, хотя грехи и отпущены. В Бога я верил всегда, в чем немалая заслуга моей бабушки, царство ей небесное... Вслух, правда, признаться в этом боялся. И в церковь не ходил, так из моего поколения никто не ходил. Жил как все — учился, работал. И комсомольцем был. Но когда привычная жизнь сломалась, закружилась, ожесточилась — задумался. Так ли жил? Не обманулся ли? И ощутил в себе тогда скверну бесову: непреодолимо стало желание исповедаться, уйти от прошлого...
С волнением, с ожиданием чуда ехал я на Валаам, в этот северный Афон Православия, ехал не с простыми туристами — с паломниками.
Сперва складывалось все как нельзя лучше. Из Ленинграда теплоход «Короленко», арендованный на сезон Подворьем Валаамского монастыря, отошел строго по расписанию. Моросил дождь, низкое пасмурное небо опускалось к самой Неве, но погода никого не смущала. Все собрались на верхней палубе и чего-то ждали.
Сколько было среди нас настоящих паломников? Сказать не берусь. Но человек пять-десять наверняка. С отрешенными, сосредоточенными лицами стояли они. Остальные шестьдесят — скорее зрители, заблудшие овцы вроде меня, ищущие своего пастыря.
Несколько же человек — рослые парни — попали на теплоход, как мне показалось сперва, случайно — ни в Бога, ни в дьявола они, похоже, не верили и никогда не поверят. Их пустые глаза говорили только о пустоте душ... Прости меня, Господи, не мне быть судьей, я всего лишь свидетель. И не более.
Так вот, стоим мы на борту, мерзнем. Но никто не уходит, все смотрят на берега, на Неву. Когда справа показались стены собора Александра Невского, одна из женщин вдруг запела. Все они, настоящие паломники, тоже запели. Не сговариваясь, разом.
К сожалению, этих песен я не знаю, слышал впервые. Ведь по радио акафистное (Христианское хвалебное церковное песнопение, исполняется стоя всеми присутствующими.) пение не передают, по телевидению не исполняют. То были старинные песни-молитвы, они, как холодный северный воздух, наполнили все вокруг — реку, берега, палубу — и были на удивление прозрачны и ясны.
Женщины, исполнявшие их, тоже на глазах преобразились,— исчезла печать заботы, которая глубоко, нет, не вошла, а вонзилась в лица наших женщин. Увы, забота и печаль — знамение нынешнего смутного времени. И вдруг христианская песнь среди реки — побеждающая и исцеляющая. Как глоток радости.
Я подошел ближе, чтобы разглядеть лица поющих, чтобы вслушаться в их голоса, и каково же было мое удивление: рядом с поющими женщинами, уже немолодыми, стояли те самые рослые парни. Они тоже пели. Значит, они знали эти песни?!
Один высокий, в сером костюме, весь такой вроде бы ласковый, довольный малым, всепонимающий. Другой, пониже ростом, тоже свойский такой. И третий был их круга, правда, лицом пожестче... Я уже не слышал песню, точила мысль: «Откуда так знакомы их лица?»
Нет, ни слова дурного, ни мысли дурной: я не брошу в них камень, ибо сам не без греха. Но я их вспомнил по временам, когда они еще, наверное, ходили в детский сад. Тогда проходила «комсомольская юность моя». Она-то и напомнила о себе здесь, на теплоходе, среди поющих паломников.
Точно такими же были мы в их возрасте! Мы-они стояли сейчас на палубе и пели религиозные песни с таким же старанием и усердием, с каким еще недавно пели о «зеленом море тайги». Мы тогда поклонялись одному богу, они сейчас — другому, но ни в том поколении, ни в этом не было истинной веры, а была лишь привычная форма, удобная для жизни.
