Он был пятым, младшим ребенком в небогатой семье кучера, служившего у Марка Кернера – владельца чугунолитейного заводика в Гуляй-Поле, небольшого городка в приазовской степи, само название которого кажется отзвуком былинных запорожских времен. Что верно: от острова Хортица на Днепре, откуда расточала свою вольность и разбой Запорожская Сечь, до Гуляй-Поля едва ли полсотни верст, а что тут погуляли казаки, да в битвах с крымчаками положили свои чубатые головы, на месте которых повырастали потом станицы их многочисленных потомков, – не подлежит сомнению.
В 1906 году в возрасте несовершеннолетия (17 лет) Махно угодил в тюрьму на каторжный срок, чему тоже, конечно, виной обстоятельства места/времени. Семена, брошенные «Народной волей» и партией эсеров, взошли буйной порослью. Россия бредила революцией. В истории первой русской революции больше всего поражает, с каким самозабвением бросались «в террор» люди, которых не так-то просто вообразить за начинкой самодельных бомб: какие-то рабочие, гимназисты, служащие железных дорог и почтовых контор, учителя. Вековая тирания требовала мести. Взрыв бомбы был равнозначен исполнению приговора Суда Праведных. «Разливной террор» в России 1906—1907 годов не знает аналогов в мировой истории. Но изнутри себя явление это выглядит страшным и заурядным. И деятельность гуляй-польской группы анархистов, куда входил юный Махно, не вышла за пределы этой заурядности: раздобыли револьверы, понаделали бомб, ограбили, для начала, владельцев чугунолитейного заводика, на котором добрая половина группы работала, потом еще кого-то из местных богачей, потом винную лавку… При налете на почтовую карету убили пристава и почтальона. Попали под подозрение полиции. Арестованы. Суд. Приговор: 20 лет. Московские «Бутырки».
Там он познакомился с Петром Аршиновым, «идейным» анархистом, которого, даже будучи уже командиром Повстанческой, он продолжал называть своим «учителем». Потом – февраль 17-го, отречение царя, всеобщая амнистия… В бурлящей Москве Махно так и не сыскал себе ни места, ни дела. Он вообще не любил, не понимал городов. Двадцати восьми лет, не имея за душой ни гроша, ни путевой профессии, он двинул на юг, в родное Гуляй-Поле. И тут вдруг оказался востребован временем: вокруг толчея, митинги, смутные предчувствия, резолюции, собрания – а он подкованный, знает, чего просить, чего требовать. Его растаскивают по пяти комитетам – и ничего, он не теряется, председательствует. Мать, Евдокия Ивановна, гордясь младшеньким, хочет ему и жизнь устроить, как у людей, находит жену, красавицу Настю Васецкую. Свадьба гудела 3 дня. Но до жены ли ему было?
Уже в июле 1917-го власть в Гуляй-Поле перешла к Совету. Махно, естественно, стал председателем. Теперь он озабочен созданием отрядов и добычей оружия, чтобы к осени приступить к конфискации земли у помещиков. Махно порой еще заигрывается в поисках своей «темы» в революции: то едет делегатом на Губернский съезд Советов в Екатеринослав, откуда возращается разочарованный межпартийной борьбой. То отправляется в Александровск, где вместе с отрядом большевика Богданова разоружает казачьи эшелоны, откатывающиеся с фронта в родные станицы, и так добывает 4 ящика винтовок, но неожиданно для себя оказывается председателем судебной комиссии ревкома, призванной разбирать дела «врагов революции». На этой бумажной и карательной должности он, наконец, не выдерживает и взрывается: его отвращают аресты меньшевиков и эсеров – вчерашних «попутчиков» в революции, но в особенности – тюрьма. Его первая тюрьма, где он сидел, дожидаясь каторжного приговора. «У меня неоднократно являлось желание взорвать тюрьму, но ни одного разу не удалось достать достаточное количество динамита и пироксилина для этого… Уже теперь, говорил я друзьям, видно, что… не партии будут служить народу, а народ – партиям».
В январе 1918 года он заявил о своем выходе из ревкома и уехал в Гуляй-Поле – делать собственную революцию. Именно это время в воспоминаниях Махно окрашено в лирические тона: он повествует о первых коммунах, созданных в бывших помещичьих имениях, о первых детских садах в Гуляй-Поле…
Никто никогда не узнает, что осталось за пределами этой идиллии, что творилось в эти темные зимние месяцы в глухих уездах степной Украины. В городах-то творилось Бог знает что. В Киеве после Брестского мира посадили первое правительство незалежной Украины, возглавляемое студентом третьего курса Голубовичем. Однако на такие города, как Харьков или Екатеринослав, власть Центральной Рады не распространялась: здесь властвовали ревкомы, в которых грызлись большевики и левые эсеры. Комиссар Черноморского флота, левый эсер Спиро на предложение немецкого командования затопить в Севастополе флот ответил тем, что объявил Крым отдельной независимой республикой и назначил мобилизацию людей и лошадей… Правда, скоро был арестован за самоуправство.