Так было и на этот раз. Из гостиной, приглушенные двумя дверями, доносились звон гитар и негромкие, хорошо слаженные голоса:
И вдруг навалилась на Лозовского, сжала сердце лютая ледяная тоска. Он почувствовал себя одиноким волком на лунной морозной реке. Ему хотелось выть на луну.
Ему не хотелось жить.
В кабинет заглянула Татьяна, виновато попросила:
— Мы еще немножечко попоем, ладно?
— Ну конечно. Почему нет?
— А потом ты расскажешь мне обо всем, что было в эту странную зиму. Ты обещал!
— Да, — сказал он. — Обязательно расскажу.
Он соврал. И знал, что соврал. Ничего он ей не расскажет.
Потому что о том, что произошло в эту странную, в эту страшную Зиму, нельзя рассказывать никому.
Об этом нельзя рассказать.
Об этом можно только написать.
Он поднялся с дивана, включил компьютер, открыл новый файл и начал книгу, которая ждала этого часа без малого двадцать лет.
«Перед тем, как выйти из троллейбуса, он повернулся и громко, на весь троллейбус, но при этом проникновенно и даже с душевной доверительностью произнес:
— Старичок, я тебя умоляю: только не мысли шаблонно!..»
Смерти нет. Пока человек жив, он бессмертен.
Аз есмь, говорю я вам, аз есмь!
