Белые нити трассирующих выстрелов плелись вокруг ИЛа.
Я видел преследующий нас «юнкерс», кресты на борту. И сообразил, что, наконец, выкатилась из-за облаков луна. Сохраняя нейтралитет, она одинаково освещала путь мне и моему немецкому коллеге.
Самолёт вибрировал. Залаял волгинский пулемёт.
— Не достаю!
— Ничего, — монотонно бубнил Шлычков, — Главное не волноваться.
— Ну, зайди под него, отец, жуть, как хочется две тыщи рубликов получить!
Огненная трасса протянулась к нам, и я сделал отворот вправо, но не успел.
Чувствуя, что теряю управление, я до боли вцепился в штурвал. Машина заваливалась на бок, с кормы орал Волгин:
— Либо грудь в орденах, либо говно в штанах!
Мне удалось выровнять самолёт. Я описал полукруг. Волгин тщетно тыкался в немца длинной очередью. Вёрткий «юнкерс» вилял и яростно решетил нас.
— Сейчас немного потрясёт, — предупредил я.
Задрав машине нос, я на крутом вираже ушёл вверх.
Полторы тысячи метров.
Фриц догонял.
От перегрузки по-бабьи визжали шпангоуты.
Почти вертикально ИЛ прошёл облака.
Под напором воздуха меня вдавило с сидение.
Когти царапали спинку с другой стороны, но у меня не было времени на эти игры воображения.
Самолёт миновал облачность, и я перевёл его в горизонтальное положение.
С винтов скалывались и разбивались о кабину сосульки.
— Костя, ты видишь его? Ко…
Я осёкся.
Шлычков полу свесился с кресла, удерживаемый ремнями. Голова его безвольно раскачивалась. На лице застыло умиротворённое выражение.
— Костя…
Волгин бросился к штурману, потрогал пульс. Посмотрел на меня с тоской:
— Точно в сердце.
— Чёрт!
Я стукнул кулаком по панели. Принял решение:
— Удирать не будем.
Волгин потёр ладони, свирепо оскалился.
Я развернул машину. В тот же миг из облака вылетел «юнкерс».
На огромной скорости мы понеслись друг к другу. ИЛ сотрясали прямые попадания. Дуло крупнокалиберного пулемёта плевалось свинцом. Пот застилал мне глаза, но я не моргал.
Нос к носу.
Я надеялся, что не ошибся, и действительно вижу страх в расширенных глазах фашиста. Он что-то вопил мне, или своей команде. Или какому-нибудь кровожадному северному богу.
До лобового столкновения оставались секунды.
— Он мой! — воскликнул Волгин, ловя в перекрестие прицела немецкого аса и нажимая на гашетку, — Гуте нахт!
Застрочила стрелковая установка.
Пулемётная очередь проклевала «юнкерсу» «фонарь» и разнесла в клочья лицо пилота. Он задёргался, кровь обагрила стекло. Я нырнул под фюзеляж немца. Утративший возницу «юнкерс» прогудел над нами и спикировал вниз. Облако поглотило его.
— Рано радуешься, Тарас, — сказал я ликующему пулемётчику, — Попробуй установить связь. Мы горим.
Он коротко взглянул на левое крыло, изрыгающий пламя мотор. Заколдовал над ПУ.
Я переключил баки. Давление масла упало до нуля. Мотор фыркал в предсмертных муках.
— То же ржание и улюлюканье, — доложил Волгин.
Мы мчались вперёд. Кабина наполнилась гарью.
— Экипаж, покинуть машину.
Волгин кивнул, прикоснулся к запястью Шлычкова:
— Прощай, Костя. Будем живы, помянём.
Потом улыбнулся мне из-под усов:
— Свидимся на земле, батя.
Я проследил, как распускается белый одуванчик его парашюта.
Четырнадцатый кометой прошил облака. Пламя шелестело по обшивке, лизало хвост.
Пора. Я отстегнул ремни, снял маску и краги.
Встал, цепляясь за стены, борясь с креном.
Открыл «фонарь» и в последний раз посмотрел на Шлычкова.
Ахнул.
Костя медленно повернул ко мне голову. Приподнял руку.
Жив!
Я был готов ринуться к нему, но тут заметил чёрную лапку, похожую на обезьянью. Она окольцевала кисть моего товарища и управляла ею. Вторая лапа, впившись в волосы, шевелила головой мертвеца. Будто кукольник в обнимку с безвольной марионеткой.
Из-за белой скулы Шлычкова выплыла тёмная морда.
Нет, нет, я же понимаю: переутомление, бессонная ночь, смерть бойца, гарь…
Я хочу сказать, мне померещилось, что она там была.
Видение, галлюцинация.
Звериная ухмыляющаяся рожица, алый рот, кривые зубы. Раскосые глазки с насмешливыми красными зрачками.
Не спеши, командир, — шептали глазки, — Останься. Давай узнаем, каково это, превратиться в искорёженный, прожаренный, впаянный в металл труп. Ведь ты думал об этом, командир, летая не возможно не думать о падении. Стань одним целым с самолётом, потому, что это единственная достойная пилота смерть. А если трусишь, тогда возьми свой пистолет и вышиби себе мозги, командир, вот так, да…
ИЛ провалился в воздушную яму и, стукнувшись лбом о стену, я обнаружил, что держу в руке ТТ. Не просто держу, но направляю себе в грудь. Я с ужасом убрал оружие в кобуру.
Существо хихикало и кривлялось, а я подтянулся и, не оглядываясь, кинулся в люк.
Меня подхватило, увлекло в свободном падении. Я был уверен, что парашют не раскроется, что оно перегрызло стропы кривыми жёлтыми зубами.
Но парашют сработал.
Секунду спустя четырнадцатый взорвался, обдав меня жаром и разметав осколки.
Мне повезло. Я избежал плена. Встретил Волгина, живого и здорового. На двоих мы получили четыре тысячи рублей за сбитый «юнкерс», купили хлеба и водки. Помянули штурмана Костю Шлычкова.
