Лес вокруг будто сходился ближе к дороге, еще чуть-чуть – и раздавит. Потом он отступил от мокрой черной грязи болота, примыкавшего к озеру. Как тут вообще проложили дорогу? С другого, не озерного края земля опять исчезала в болотной траве, бочажинах и кочках с хилыми деревьями. Триста метров грязного кошмара. Болото и само по себе было противным, страшным. Да еще Швед вытащил из-под ворота маленький фот и велел:
– Надо хоть пофоткать, раз мы тут лазим. Я потом из тебя болотного духа сделаю…
– Ага. Кикимору. – Мурка кое-как балансировала на гнилых палках гати. Но привычные щелчки фотоаппарата слегка успокоили. – Нет, на ту кочку я не полезу. Там всякие мавки и прочая жуть. Ты не знаешь, мавки кусаются? А кикиморы?
– Да я вообще-то в славянском фольклоре не так чтоб разбираюсь… Хотя коммерческий потенциал, чую, есть. Будем изучать… Давай еще пару снимков.
– Хватит. Я боюсь. Пойдем уже отсюда, тут Сети почти нет.
– Да, без Сети стремновато… Знаешь что? Давай сейчас переберемся, у деда Косолапова картошки купим, он предлагал, и, пока Янку ждем, разведем костерчик, картошки напечем?
– Тебе лишь бы жрать…
– Волнуюсь, – обезоруженно сознался Швед. – Да Янка еще рыбу отобрала… А так время и пройдет. Знаешь, мы раньше почти всегда в походах картошку пекли. Но это только на равнине можно, в диком месте где-нибудь, в России. В Германии – никак. А в горах не до картошки. Не переть же ее на себе, там каждый грамм на счету.
– Давай напечем, – согласилась Мурка. – Ты и так рулил, рулил – устал… Хочешь картошки – пусть будет картошка.
– Вся такая в саже, с солью, – Швед взглянул так признательно, будто речь шла вовсе не о картошке. В бороде у него запутался комар. – Меня в детстве отец научил. А ты пекла? Ну, с отцом, с братом? Отец ведь, говоришь, охотник?
– Да он нас с Васькой никуда не брал с собой… Какая уж там картошка.
– Но ведь ищет тебя, – вот зачем Шведу был весь этот разговор о картошке! – Понял, что родная. Простишь?
– Не за что. Просто он – вот такой. Параметры сознания – вот такие. Надо это учитывать, и все… Он добрый, в общем. Это ведь мать ему мозг каждый день выедала. Он и так слишком долго ее терпел.
– Восемнадцать лет дитя растить – да какая потом уже разница, родное оно или нет? Может, он это и понял?
– Самцы не любят чужое потомство.
– Ладно, а с чего он вдруг сегодня решил, что ты родная и тебя надо найти?
– Я просто на виду оставила фотку с маленькой бабкой, где видно, что я – ее копия. Если он заметил, конечно… А если не заметил… А так, по-человечески понял… Тогда он куда лучше, чем я думаю.
Наконец они кое-как перебрались через край болота, захватывающий кусок дороги метров в сто – тут дорога становилась полугнилой гатью, и идти нужно было с жердью, которых и с той, и с другой стороны болота немало было припасено местными. Тоже своего рода граница, подумалось Мурке. Самая страшная…
Раздался звонок – Янка. Швед прислонил жердь к сосне рядом с другими, вытер пот со лба и ответил на писк телефона:
– Яночка? Ну как ты?
Янкин голос, благодушный и уверенный, зазвенел серебристым ручейком. Швед включил громкую связь:
– …благолепно, уютно, иконки везде, цветочки. Как в раю. Меня тут приглашают на службу остаться, так я побуду еще пару часиков. Тут часовня очень красивая, вся розовая, в узорах. И за вас, мои любимые, помолюсь. Хорошо?
– Ты правда этого хочешь? – обалдело спросил Швед.
– Так надо. Для благодати. Ну все, дорогой, меня тут на молитвочку зовут и потом за трапезу, так что я пошла. Позвоню потом, попозже, обязательно, как со всеми сестрами перезнакомлюсь. У вас все хорошо?
– Да нормально… Болото перешли.
– Ну, все тогда, пока, мне надо бежать.
Швед сунул телефон в карман:
– Ну, вот видишь, все вроде в порядке. Пойдем хоть аппаратуру распакуем, пофотаем, а то такая фактура вокруг – все обзавидуются. Только давай сначала пообедаем, что ли, у нас там всяких консервов, Янка говорила, тьма…
Котенок встретил их у двери настырным писклявым мяуканьем. И лужицей.
– И что с ним дальше делать? – озадаченно спросил Швед, выковыривая из банки паштетик в кошачье блюдечко, пока Мурка вытирала лужу. Котенок толкался лбом в его ноги. Швед поставил блюдечко на пол, и котишка, дрожа от жадности, принялся пожирать еду. – Себе, что ли, заберешь? Зачем тебе такая морока?
– Да я его не держу, – Мурка и правда утром выставила котенка из дома, но тот тут же шмыгнул обратно и залез в подпечье. Острых сантиментов, она, в общем, ни к каким котам не испытывала, но жалела их. А этот был самый жалкий из всех кошек, что довелось встретить. – Как хочет. Кому он тут нужен… Маленький еще, жалкий.
– Мите подари, – усмехнулся Швед, вылавливая из изумрудной банки малосольный огурец. Без вилки, да еще с его громадными лапами приходилось непросто. – Мол, сувенир из лесов Подпорожья.
Телефон громко завыл. Митя? Опять?!
– Але? – Мурка выронила тряпку. – Что случилось? Папа что-то вам испортил?
– Нет. Ты, Малыша, так, слушай, – голос Мити был сух и строг. – Мы сейчас папу твоего отправили на скорой в больницу. У него инфаркт. Звонить пока тебе не сможет.
– Как инфаркт?
