Какая чушь… Мурка попыталась собрать то, что называла собой, в кулак – ну ладно, в кулачок – воли и прийти уже в себя. Хотя бы открыть глаза. Нет, не открыть. Мрак. Пахло чем-то странным, а еще – дымом и ладаном. Она лежала на животе на чем-то твердом и ледяном, а кто-то гладил и гладил ее по спине и заднице теплыми ладошками. Ладошек точно было больше двух, но сколько точно… Ломило голову. Постепенно она начала понимать, что ее вовсе не гладят, а аккуратно, не пропуская ни сантиметра, чем-то намазывают.
– …Внимайте же все: ныне… вечная женственность снова… в теле нетленном на землю идет… – гудел кто-то, запинаясь, старческим голосом над самым ухом. – …все совместит красота ночная в новой девственности… нашей юной нетленной богини…
Брееееед…. Как болит голова. Как холодно. И не шевельнуться… А может, не надо и пытаться? Пусть думают, что она еще не пришла в себя?
Ее осторожно, даже ласково, перевернули на спину и снова продолжали намазывать – чем-то липким, прохладным и душистым. Пахло пионами и розами.
– Так, девочки, хорошо, – сказала какая-то приторная старуха. – Умнички. Теперь давайте мы ее перенесем, нашу красоту, на место уже и там последние штришки наведем… Маруська, ты доплела веночки? Давай скорей.
Нет, глаза не открыть. Будто заклеены чем-то. Мурку опять подняли и понесли в несколько пар рук. Руки мягкие, женские. Несли минут пять, и по пути кто-то – незаметно для других, наверно, – все гладил и гладил одним пальцем ей под коленкой. Щекотно. Тот же палец, когда ее укладывали на какие-то твердые подушки, провел под правой ягодицей. Старуха зашипела и звонко хлопнула кого-то по руке:
– Ах ты тварь божья! Не смей до времени пакли свои распускать! Смотри, все золотце стерла! Так, где малые? Наташенька, деточка? Неси скорей свое ведерочко с краской, надо красоту подправить! Нет, вот тут, в самой серединке, не мажь… Аккуратнее.
И Мурку опять принялись обмазывать маленькие детские ладошки. Задницу, бедра снаружи и внутри, живот, лобок. Блин, она же совсем голая… Зачем ее мажут какой-то краской? Нет, не шевельнуться никак… Да как же хорошо, что Васьки уже нет на свете, и он не увидит и никогда не узнает, что родная мать делает с его сестрой! На несколько минут сознание ушло, а когда вернулось, она ощутила на голове тугую плотную повязку поперек глаз, а поверх – душистый и колючий ворох пышного венка. Кто-то нежным маленьким пальчиком красил ей губы – и те накрепко склеивались, а потом – все тело ее вздрогнуло, – принялся красить соски. Она попыталась шевельнуться – руки оказались заведены за голову и крепко связаны чем-то мягким. Одна нога уже была тоже привязана к чему-то мягкому, а другую как раз привязывали. Мурка рванулась. Губы, чтоб крикнуть, тоже не разорвать! Старуха над головой захихикала и, наклонившись, обдала кислым дыханием:
– Лежи, дурочка! И не мычи, не телка! Больно не будет! Еще и понравится!
Шлепая босыми ногами, она отошла. В голове стоял туман и не обещал развеяться. Маленькая девчонка прошептала в ухо:
– Ты не бойся! Мы уже такое с Маруськой четыре раза видели! Больно не будет! Всем девушкам сначала страшно, а потом – нравится, и они еще хотят! А еще мы тебя красиво покрасили, красивее всех! Дай-ка я тебя поцелую! Всем нельзя пока тебя трогать, а нам с Маруськой можно, потому что мы сами еще девственницы, и богиня Ночь на нас не сердится!
И маленькие губенки прижались к Муркиному рту.
– Ах вы негодяйки малолетние! – Раздались два звонких шлепка по голым задницам. – А ну подкрасьте все, как было! Скоро начинать! Пионы где?
И Мурке засыпали разведенные ноги и живот кучей прохладных и тяжелых цветочных головок. Голова пошла кругом, а от запаха пионов – затошнило. Блин, как выбираться? Мурка попыталась покрутить запястьями – связано туго, не одолеть. Да какая ж она дура, ведь говорил Митя – не суйся, так ведь нет, сама пришла!! Мамочку повидать захотела! Идиотка! В голове прояснялось: микроавтобус с ядом, клиника, разговор с матерью в жутком розовом домике… Вернуться бы назад во времени, не знать бы ничего, не видеть тех ненастоящих пупсов в болотной яме… Не знать бы, чем тут мать занимается… Так, не ныть, – по краю сознания прошла серая пионерка Эля и мрачно, будто стегнув, взглянула в самую Муркину суть. – Не ныть и думать, как выкрутиться.
– …Наташка, Маруська, а ваши веночки где? А ну быстренько! Ваше счастье, что мать Семирамида задерживается!
– Сейчас, баба Нюра, сейчас! Вот веночки! Наташка, на, надевай… Баба Нюра, а правда тетя Варвара утонула нынче, из озера не выплыла?
– Так бог дал, бог и взял, детоньки! Раба Варвара-то в годах была, не успела еще толком омолодиться-то. Сердце, видать, слабое, а с ядом-то ведь не шутят… Вот ее водяной и утащил. Так все и сказали. А вы видели, как она в воду-то заходила?
– Да она только пришла, как нас с Маруськой ужин накрывать позвали. Мы мало сегодня купались.
– Вы, девчушечки, смотрите, осторожней купайтесь. Опасайтесь водяного-то.
– Водяной – он фольклор, – подрагивая, сказала Наташка и зачем-то придвинулась к Муркиному боку. – И бог – он тоже фольклор, да?
