— Случай… В прошлое воскресенье, гуляя, я заметил это место, не обратив на него особого внимания… Потом я вернулся и все вымыл… На берегу я засунул окровавленные тряпки в чемодан, набитый камнями… Метки, конечно, срезал… Вернувшись, обнаружил, что забыл револьвер. Не знаю, почему я его оставил… Ну, словом, я надеялся, что Росси сочтут за самоубийцу. У меня не вышло… тем хуже!
— Как зовут вашего внука?
— Пьетро Гринда.
— Где он живет?
— В Сан Джованни Люпатото, у матери. А что?
— Потому что если Росси убили не вы, значит, это сделал кто-то другой…
— И вы вообразили, что Пьетро… Да что вы, быть не может! Пьетро, конечно, лоботряс, но уж никак не преступник!
— На чем основывается ваша уверенность?
— Но Пьетро не знал, что я ездил за чемоданом в Роверето, а потом, зачем бы ему убивать Росси? Он даже не подозревал, что такой человек существует!
— Проще всего было бы считать, что вы солгали, Маттеини, и что Росси убили вы… Билл, нам надо будет поинтересоваться происхождением Росси… Что ж, Маттеини, собирайтесь, вам придется пойти с нами. Я арестую вас по подозрению в убийстве Росси… Улики слишком тяжелы, чтобы мы могли оставить вас на свободе. Если вы не виновны, утешайтесь тем, что искупите старую вину…
Парикмахер с трудом поднялся. Он сразу как-то постарел.
— Значит, все узнают… о том, что я сделал когда-то?
— А как же иначе?
— Моя дочь… Пьетро… их жизнь будет отравлена…
— Раньше надо было думать, Маттеини.
Маттеини выпрямился.
— Это несправедливо.
— А справедливо убивать человека, который просит у вас убежища?
— Вы правы… На случай такого исхода, который я всегда предвидел, я написал объяснение…
Он отодвинул деревянную панель за кассой и сунул руку в открывшийся тайник. Вдруг Тарчинини понял, что сейчас будет. Он крикнул:
— Маттеини!
Но тот уже оборачивался к ним, угрожая пистолетом:
— Ни с места, синьоры!
— Вы считаете, что мало еще крови на вашей совести?
— Успокойтесь, я не собиралось вас убивать. Но я не хочу в тюрьму. Клянусь, что я неповинен в смерти Росси. Украденное мною сокровище исчезло. Если исчезну и я, зачем вам будет преследовать мою дочь и внука? Они тут ни при чем. Вы кажетесь неплохим человеком. Я уверен, что, выяснив невиновность Марии и Пьетро, вы оставите их в покое…
Он поднял пистолет.
— Из этого оружия я убил человека в Роверето. Я так и не узнал его имени, потому что все бумаги он уничтожил… Из этого оружия убили Росси… От этого оружия умру и я. Таким образом, круг замкнется.
Тарчинини пытался переубедить его:
— Будьте благоразумны, Маттеини!
— Конечно… Это теперь единственный благоразумный выход.
Прежде чем следователь успел что-либо предпринять, он вложил дуло револьвера себе в рот и выстрелил.
Тарчинини проводил Лекока до отеля и, так как бар был открыт, они выпили по стаканчику. Настроение у обоих было не из веселых. Сайрус А. Вильям заметил, что его друг, когда не смеялся, когда ему изменяла прирожденная жизнерадостность, казался почти стариком. Вертя в руке пустой стакан, Ромео вздохнул:
— Что ж, в конечном счете, может, и к лучшему, что он умер…
Лекок поколебался, потом решился:
— Мне показалось, что, если б вы захотели, он бы не застрелился…
Комиссар поднял глаза на своего друга, а тот добавил:
— Пока он говорил, вы могли броситься на него… У меня даже такое впечатление, что вы готовы были это сделать…
— А! Так вы заметили? В любом случае ему бы крышка… А так, если его дочь и внук ни при чем, мы можем выполнить его последнюю волю и не тревожить их. Я от души желаю, чтоб оба они оказались невиновны.
— Я тоже…
— Мы навестим их завтра. Сан Джованни Люпатото всего в нескольких километрах от города.
Они помолчали, потом Тарчинини встал.
— Пойду спать, Билл… завтра трудный день. Пока что Маттеини покончил с собой; нет необходимости разглашать остальное.
— Но если Росси убил не он?
— Кабы я знал…
— Кто хотел отделаться от него?
Тарчинини улыбнулся:
— Вижу, куда вы клоните! Опять наша Мика, которой вы никак не можете простить ее вольностей?
Он похлопал товарища по плечу:
— Успокойтесь, если она виновна, я задержу ее, не колеблясь ни секунды.
В Сан Джованни Люпатото старик, торговавший луком на станции, показал им дом Гринда. Это оказался довольно кокетливый особнячок, в котором, должно быть, приятно было жить. Перед крыльцом, на каждой ступеньке которого стоял горшок с геранью, было что-то вроде круглой площадки с пересохшим фонтаном посередине. Несколько обветшавшая калитка вела в сад, у входа в который возвышались два фиговых дерева. Все вместе выглядело бы очень привлекательно, если б не явственные признаки ветхости и запустения. Ступени крыльца, потрескавшиеся от мороза, должно быть, крошились под ногами; раковина фонтана была сильно выщерблена, а на площадку перед крыльцом победоносно наступали сорняки. Там и сям валялись черепки, в углу двора покоилось дырявое ведро, мятая газета, почти втоптанная в землю — все указывало на небрежение хозяев. Тарчинини заметил:
