– Мы можем прятаться от этих говнюков вместе… – продолжает он.
– Я… не могу, Уэб.
– Да… – Заправляет прядь волос за ухо, возит ступней по деревянному полу. – Помнишь ту запись, которую мы сделали у тебя в комнате?
– Конечно.
– Мы всегда можем отправиться туда, знаешь? На Луну. Там хотя бы безопасно…
– Ага… ага, безопасно…
– Значит, там и увидимся?
– Да… ладно… там и увидимся…
На лице снова улыбка с ямочками.
– Я просто… подожду на балконе. Чтобы убедиться, что ты нормально добрался на другую сторону…
Киваю и выхожу за дверь до того, как слезы начинают катиться по щекам.
Значит, как говорит Эйнштейн: «Вселенная всегда желает тебе наивысшего блага»? Будь это правдой, мы жили бы не здесь. Не в это сломанное время, не в этом сломанном городе, не на этой сломанной планете с кусочками сломанного креста Зигги. Нет. Мы бороздили бы на каравелле звездные просторы. Вместе.
Добравшись наконец до трейлеров, я оборачиваюсь, чтобы помахать рукой.
Но его уже нет.
Следующим утром я горю. Отрываю голову от подушки. О-о-о! Эти солнечные ожоги сжигают меня заживо. Должно быть, у меня температура… или еще что. Что произошло вчера вечером? Что такое было в этой слизи алоэ? Каждый нерв в теле – пламенный язык солнца, и мир какой-то волнистый, словно я смотрю кино и вижу эпизод, где герой видит сон. Несомненно, это
Мне. Все. Равно.
– Эй! Сыно-ок. Ты как, нормально? Выглядишь так себе, – говорит папа, встряхивая меня. Получается как-то очень медленно и тягуче. Словно кто-то нажал на магнитофоне кнопку воспроизведения ровно до половины.
– Кажется, у меня температура, – пытаюсь сказать, но слова тают на языке.
– Отдохни пока, – говорит он. – Принесу тебе холодное полотенце.
Падаю на подушку, закрываю глаза и уплываю далеко-далеко, обратно в свои сны…
Приглушенный голос из далекой галактики зовет меня по имени: «Джонатан!»
Пытаюсь ответить.
Кто-то трясет меня.
– Джонатан!
Вскидываюсь. Это папа.
– Я что, сплю?
– Нет.
– Который час?
– Пять или около того. Ты проспал целый день. Ты в порядке, сынок?
– Кажется, да…
Прислоняюсь головой к стене трейлера, шлепаю ладонь себе на лоб. Потею, дрожу. И какой-то дикий зверь все еще скребется, пытаясь вырваться из моих легких, но я вернулся. Кажется. И температура спала. Кажется. Пару
Папа откупоривает себе бутылку пива, а мне протягивает стакан с водой.
– Выглядишь как сама преисподняя. На, попей.
Дверь открыта, и внутрь врываются зыбучие пески раскаленного воздуха. Хэл и Хизер стоят рядом, держась за руки, замышляя мою трагическую кончину.
– Мы идем на барбекю, тут недалеко, через пару трейлеров, – говорит папа. – Один чувак только что вернулся из Вьетнама. Ты с нами? – Он обливается пивом, стряхивает его тыльной стороной ладони. – Ты меня слышишь?
– Ага, – киваю. – Я лучше останусь. Мне нужно отдохнуть.
– Ты помнишь, зачем мы сюда приехали, правда?
– Ага…
– Угу. Отлично. Этот день я тебе еще дам, но завтра… Завтра будешь делать то, что я скажу. Понял?
И захлопывает за собой дверь трейлера.
Выползаю из постели, спотыкаясь, бреду к кухонной раковине и сую голову под кран, чтобы вода омыла меня, подобно ливню.
Ладно, я вернулся.
Типа того.
Роюсь в рюкзаке, ищу книгу, о которой говорил Зигги во сне, – «Чайка Джонатан Ливингстон». И читаю цитату вслух. Уэбу.
Смотрю в бинокль.
– Да, – шепчу. – Думаю, вполне сможем. Разок-другой…
