Фрейд не забывал заранее защищаться от возможной критики по поводу своей откровенности. Он понимал, что многое врачи, «по крайней мере, в этом городе», читают истории болезни, подобные этой, «каким отвратительным это ни кажется», как «roman a clef „Роман о реальных лицах и событиях, изображаемых с некоторыми художественными изменениями (фр.).“, предназначенный для личного удовольствия». Возможно, он имел в виду и истории Крафта-Эбинга, но те были более бесстрастны и сухи, в них не было той полноты и яркости, усиленных художественным даром Фрейда, благодаря которым Дора и окружающие ее люди так реалистичны и чувственны.
В другом месте Фрейд оправдывает свой подход к подобным вопросам, утверждая, что он общался с Дорой «сухо и прямо», о приятном возбуждении не было и речи. Он пишет, что «менее отталкивающие» сексуальные извращения «широко распространены среди всех людей, как известно всем, кроме специалистов, пишущих статьи на эту тему».
Это скорее усиливает подозрение, что Дора интересовала Фрейда как женщина больше, чем он себе в этом признавался. Психоанализ впоследствии стал принимать это явление как должное. В случае Доры постоянно присутствующая сексуальность чувствовалась в рассказе и, возможно, способствовала тому, что девушка увидела во Фрейде еще одного мужчину, усложняющего ей жизнь. Не казалось ли ей, когда она уходила от него, что, несмотря на всю оригинальность и яркость, его захватывающая теория – всего лишь выдумка?
Некоторое время Фрейд поддерживал с ней связь. Больше года спустя, в 1902 году, она побывала у него, чтобы сообщить, что чувствует себя лучше. За это время она повидала госпожу Зелленка и насладилась небольшой местью, сказав ей, что знает о ее романе. В конце 1903 года она вышла замуж за человека на девять лет старше себя, родила ребенка, приняла протестантство и исчезла из поля зрения Фрейда.
Ее брак оказался несчастливым, и она посвятила себя игре в бридж. В 1920-х годах в возрасте сорока лет она обратилась к другому психоаналитику, Феликсу Дейчу, личному врачу Фрейда, и тот услышал от нее горестную историю о мужчинах, сексе и запорах. Кроме того, она вела себя, как решил он, кокетливо. Но Дейч, приближенное лицо Фрейда, знал все нелестные вещи о Доре, причем самым плохим было то, что она демонстративно ушла от Фрейда. В 1957 году он цитировал замечание Фрейда о том, что она была «одной из самых отвратительных истеричек», каких он когда-либо встречал. Эти слова были ее эпитафией до тех пор, пока уже совсем недавно ее не реабилитировали сторонники феминизма и пересмотра теорий Фрейда.
Одна из внучек Фрейда, доктор Софи Фрейд (дочь Мартина, родившаяся в 1924 году, гражданка США), писала в 1993 году языком, который очень удивил бы ее деда, о том, что история Доры – это история «талантливой, умной еврейской женщины среднего класса, которая провела подростковый возраст в дисфункциональной семье в женоненавистнической и антисемитской Вене, под эмоциональным гнетом враждебного окружения, сформировавшего ее жизнь». Хоть какую-то награду она все же получила: другого такого рассказа, как о ней, Фрейд не написал.
К моменту выхода очерка в свет в 1905 году Фрейд начал постепенно определять, какой тип пациентов его интересует. Они должны быть интеллигентными и воспитанными: «Если врачу приходится иметь дело с никудышным характером, он вскоре теряет к нему интерес, который необходим для глубокого проникновения в психическую жизнь пациента». Ненадежные и необразованные люди, «никчемные», не подходили для его лечения. Фрейд подразумевал, что пациент должен быть польщен, если он соглашается его анализировать. Эта процедура не для грубых и глупых людей, не для простого народа, от которого Фрейд отгораживался еще десятки лет до того, когда писал Марте о «толстой шкуре и легкомысленных привычках» толпы на ярмарке.
Своим коллегам из кружка он говорил (в 1906 году), что от невроза практически свободны две группы людей: пролетарии и принцы. После первой мировой войны это стало вызывать сомнения, когда стало ясно, что эти категории просто не обращаются к врачам. Тем не менее психоанализ продолжал оставаться привилегией образованных, цивилизованных и богатых. Уже к 1904 году предполагаемый курс лечения должен был составлять «от шести месяцев до трех лет». Это требует большой решимости и не меньших средств. Операция на мозге стоила дешевле. В отличие от демократичного Альфреда Адлера, который сидел по одну его руку на встречах кружка (а Штекель – по другую), Фрейд не владел лексикой, которую можно было использовать в разговорах с водителями трамваев и дворниками, и счел бы непрактичными попытки ее освоить.
