Идеологический характер рассматриваемых групп обнаружился несколько позднее, когда редкие настоящие ученые, волею случая начавшие свою карьеру в их среде, покинули их, шарлатанство перестало приносить успех, и творческое бесплодие их стало для всех очевидным. Отдельные из таких групп превратились в официальные учреждения. Хотя и эти оказались столь же бесплодными с научной точки зрения, они оказались весьма удобными в иных планах. В частности - для налаживания международных связей определенного сорта, для проникновения в различного рода международные организации и для пускания пыли в глаза. Смотрите, мол! Вы там кричите о застое, зажиме, гонениях и прочих ужасах у нас. А это все клевета. У нас есть все! Социология? Можем делегацию в тыщу человек поставить! Кибернетика? У нас каждый второй кибернетик! Науковедение? Да у нас целый институт такой есть! Системные исследования? Ха-ха! У нас даже журнал такой есть. Во как!
Сборища групп проходили в виде семинаров, симпозиумов, коллоквиумов, лекций, докладов и т.п. И о науке, разумеется, говорили. Собственно говоря, только о науке и говорили. Но как! Чтобы всем было ясно, что к чему. О изме молчали. К тому же с усмешечкой. Выступает какой-нибудь гениальный мальчик, взявшийся бог весть откуда, и чешет без запинки: будем рассматривать общество как гомогенную систему из конечного множества суперперсонализированных элементов, отображаемую на гомоморфное подмножество кортежей... Начальство не придерется. Зубры изма, поджав хвосты и бледнея за свое вопиющее невежество, уползают кто куда. А всем понятно, что к чему. Еще пара-другая таких открытий, и мы их придавим. Что они могут против науки?... Или собрался, например, симпозиум по изматической критике психоанализа. Главный докладчик - Мыслитель, Социолог, Супруга или даже Сослуживец. Или все вместе. Не все ли равно. И пошли разговоры. Главное - как можно больше наговорить, нечто невнятное, с десятками непонятных терминов, со ссылками на десятки западных имен. В особенности на таких, которые недавно опубликовали по одной статейке. Это - новейшее слово в науке. Пара слов о том, что это все не противоречит изму. Для начальства и отчета. Но так, что всем ясно, что к чему. Без этого же нельзя.
А в коридорах, на квартирах, в ресторанах, забегаловках и в кабинетах почтенных учреждений шли нескончаемые разговоры о положении в стране, о жизни на Западе, о Хозяине, о Хряке, об узких штанах и коротких юбках, о неореализме и сюрреализме, о лагерях и арестах. Поносили все свое. Восторгались всем западным. Короче говоря, просыпались от вынужденной спячки периода Хозяина, открывали глаза на действительность и рвались развернуть свои творческие потенции, зажимавшиеся столько десятилетий.
На другой же день после того, как Крикун прибыл после школы в полк на фронт, старший летчик, его ближайший командир, попросил его об услуге: пойти к полковому врачу, сказать, что он подцепил триппер, и попросить сульфидин. Старший летчик уже имел тридцать боевых вылетов, пару орденов, был представлен к третьему и боялся, что из-за триппера ему этот третий заслуженный орден не дадут. Хороший, вроде бы, парень. Но он не подумал о том, что для Крикуна начинать службу в полку с гонореи - значит с самого начала закрыть всякие пути к наградам и повышениям. Крикун не мог ему отказать. Хотя потом в этом полку он сделал более шестидесяти боевых вылетов, ему дали всего одну железку. Самую маленькую притом. А по закону он должен был бы иметь их минимум пять. А старший летчик на другой же день растрепал всем, как он подсунул вместо себя Крикуна. В полку все знали, что Крикун не был болен. И смеялись над ним. И начальство регулярно вычеркивало его из списка представляемых к награде. Теперь-то он им благодарен за это. Они выработали в нем презрение к званиям и наградам. Но каково ему было тогда! Ему же не было еще двадцати. И он тогда еще ни разу не имел женщину. И больно ему было не за себя, а за них. Он не мог понять, почему хорошие люди делают пакости. Потом он убедился в том, что самые гнусные поступки в жизни совершают обычно порядочные люди.
К истории с триппером скоро присоединилась еще одна, и Крикуном заинтересовался Особый отдел. Ему повезло: ранили, а после госпиталя он переучился на новый тип самолетов и попал в другой полк. А история такая. Он сидел в землянке эскадрильи и играл в шахматы с инженером полка. Вошел командир эскадрильи и попросил его отрулить его машину - она на посадочной стоит - на край аэродрома. Когда Крикун вернулся, отрулив машину, в землянке хохотали. Когда он узнал, в чем дело (бомба зависла), он первый и последний раз в жизни потерял самообладание. Ах ты, сволочь, закричал он. Трус! Ты мог бы объяснить, в чем дело! Я бы осторожнее рулил! И он залепил комэску по физиономии. Историю замяли, так как на офицерском суде чести всплыла бы ее подоплека. Кроме того, это подорвало бы репутацию полка, и командир полка не получил бы награду, к которой его после многих усилий представили. Но не забыли.
