Он отодвигает стул назад и встает. Она проводит его обратно через открытую дверь и вниз по лестнице на первый этаж. Когда он толкает ее или когда она кренится вперед и теряет равновесие (или то и другое вместе), лететь остается еще шесть-семь ступенек. При падении она довольно сильно разбивает себе руку.
— О боже, — говорит он. — Осторожнее.
Он помогает ей подняться в самом низу пролета. Он очень крепко держит ее за ушибленную руку. Смотрит ей в глаза.
— Какое ужасное падение, — говорит он. — Надеюсь, все будет хорошо. Надо же.
— А вы совершенная сволочь, — говорит она. — Подойдите ко мне еще хоть раз, и я…
— И вы… ну конечно, — говорит он.
Он улыбается ей, и впоследствии она мысленно может назвать эту улыбку только понимающей — понимающей, насколько она сама умна.
Вернувшись наверх в свою квартиру (а не дом), она находит карточку с напечатанным на ней телефонным номером, засунутую под уголок салфетки на столе.
Боже.
Она возвращается к закрытой входной двери и вешает на нее цепочку.
Задергивает шторы во всех четырех комнатах. Опускает жалюзи в кухоньке, хотя ее окно выходит лишь на голую кирпичную стену.
Потом она вдруг замечает, как ее собственная рука опускает жалюзи, и фыркает от смеха.
Она отпускает жалюзи, а они сами по себе подскакивают обратно.
По пути в ванную она снимает цепочку с входной двери.
Пусть приходят, если хотят.
Она идет за карточкой и запихивает ее за дорожные часы на каминной полке.
Она набирает ванну.
Где-то в городе, поселке или деревне, — где бы она ни находилась, — бьет колокол, ну разумеется, он снова бьет полночь. Где она сейчас? Можно ли остановить время? Можно ли остановить время, чтобы оно не текло сквозь тебя? Сейчас уже слишком поздно, вот и София в ванне, которую она только что набрала больше тридцати лет назад, намыливает ушибленную руку и при этом вспоминает, как они с Айрис лежали в своих односпальных кроватях двадцать лет назад, ночью, когда Айрис помогала ей репетировать припев той песни о бакалейщике Джеке[24], который больше не придет (Айрис пела верхние ноты, Соф — нижние). Потом Айрис и Соф напевали гармонии, придуманные ими для элвисовской песни, которую она обожала, причем напевали по-немецки, если отца не было рядом, а если он мог случайно услышать, то в переводе на английский, который София сделала по словарям в школьной библиотеке:
разве я должен
разве я должен
уехать из городка
уехать из городка
а ты дорогая останешься здесь?[25]
Айрис: такой человек, что, если в комнате, скажем, овчарка и если Айрис чужая в этой комнате, в этом доме, даже если она никогда не бывала в этом доме раньше и вдруг встретила эту собаку, эта овчарка все равно подойдет и наклонится перед ней, вытянув передние лапы, а затем ляжет у ее ног, где бы она ни сидела, и останется так на всю ночь, положив нос на передние лапы.
Ну а теперь тот день, когда София, приехав домой из колледжа на выходные, решает пройтись пешком от вокзала, а не садиться в автобус, сворачивает за угол на свою улицу и видит издалека, как у ее дома что-то происходит: небольшая толпа наблюдает за Айрис на тротуаре, а отец стоит вровень с парадными воротами,
— Что случилось? — говорит София.
— Обычные дела, — говорит Айрис. — Можно взять твой чемодан?
Она складывает вещи с тротуара в чемодан и закрывает две его половинки. Защелкивает замки, завязывает ремешки, берет чемодан за металлическую ручку и пробует на вес.
— Куда это она? — говорит София отцу.
— София, — говорит отец.
Он как бы хочет сказать: не вмешивайся.
— Пока, Фило, — говорит Айрис. — Я напишу.
