Вечером, когда я возвращался под сень трех досок, служивших мне домом, возле ограды кладбища Сен — Никола я встретил глав нашего печального братства нищих. Кого я только не встречал на этом кладбище за последние годы! Видал я и постные лица еретиков, которые приходили и проводили здесь свои тайные мессы. Иногда они даже пытались просвещать нас или обучать Евангелию — я уже и не упомню точно, как у них это называлось. И столько женщин было среди них, очень разных женщин — старых и молодых, бедных, обездоленных и настоящих дам в красивых плащах из богатых тканей. Но с того времени, как в Тулузу прибыл новый инквизитор, они словно сквозь землю провалились. Больше я их не видел. Но я знаю, что кое — кого из них увижу завтра! Хочу заметить, что лично мне они ничего плохого не сделали, даже говорили хорошие слова, а однажды дали мне две буханки хлеба и три монеты. Однако все рассудительные люди — по крайней мере, те, которых я знаю, — говорят, что это из-за них когда-то давно эта страна утонула в огне и крови, а теперь люди, которые могут платить налоги, вынуждены платить все больше и больше… По крайней мере, неправда, что они поклоняются дьяволу, потому что если бы это было правдой, то я, видя, как они собираются на кладбище, был бы тому свидетелем.
Это мой знакомый, охранник с моста, рассказал мне все это. Он, наверное, всем это рассказывает. Кажется, священники огласили эту новость во всех церквях Тулузы всем горожанам, которые приходят на мессы. И мы также, бедняки и нищие, должны придти завтра, в воскресенье, после великой мессы, на старое кладбище, перед кафедральным собором Сен — Этьен. Инквизитор — Монсеньор Бернард Ги, как его называют, — провозгласит свою первую публичную проповедь против еретиков, Сермон. Так называют церемонию публичного зачитывания приговоров, которые были вынесены в результате его первых расследований. Мы обязаны там быть. Если мы будем освистывать еретиков, кричать „виват!“ процессии монахов и клириков, целовать святые хоругви и кланяться реликвиям, то потом нам дадут поесть чего-нибудь горячего в доминиканском монастыре. Да, конечно, будет весело. Но мне не хотелось бы упустить возможность поужинать горячей едой. Хотя, с другой стороны, моральные принципы нашего братства не позволяют нам особенно рьяно выть вместе с волками, которые, в конце концов, могут сожрать и нас самих, со всеми потрохами!»
5 марта.
«Было воскресенье, прекрасное воскресенье! Я хотел быть среди первых, зная, что тогда я смогу вблизи увидеть все происходящее. Как долго они играли на наших глазах в кошки — мышки, инквизиторы и еретики! Вот новая кошка поймала нескольких мышек. Теперь поглядим, как она будет с ними забавляться! Я медленным шагом двинулся к Нарбоннскому замку. Идти было нетрудно, на улицах не было обычной толкотни, всего лишь несколько нищих да множество солдат. Я видел, как их выводила из ворот Мура стража, в окружении клириков в ризах и монахов в черных рясах, которые почти скрывали их от наших взглядов. Во главе процессии монахи несли большое распятие и громко пели гимны. Осужденные не шли гордой походкой. Их было пятеро, двое мужчин и три женщины. Я видел их со спины. Они выглядели очень худыми, оборванными, но не связанными — все они были либо слишком стары либо больны. Я надеялся рассмотреть их получше позже. Когда осужденные будут выслушивать свои приговоры.
Я толкался локтями, чтобы попасть в первые ряды и подобраться поближе ко входу к кладбищу Сен — Этьен. Надо же, какая толпа. Вся Тулуза здесь, словно вся Тулуза пришла на мессу. Процессия двигалась по широкой дороге, прямо у меня перед носом. Никто не боялся, что осужденные убегут — они шатались от голода и усталости, а солдаты были повсюду. Стража, хоругви, святые реликвии, мальчики из хора, распятие, кропила, дымящиеся кадильницы, святая вода, Dies Irae, бритые затылки солдат, Братья — проповедники, братья — минориты, кармелиты, снова бритые затылки солдат. Осужденных едва было видно. Но на этот раз мне удалось рассмотреть их. Один из мужчин был совсем седой. Рядом с ним шла плачущая женщина, очень старая, потом довольно таки молодой человек высокого роста, гневно закусивший губу. И еще было две женщины непонятного возраста — скорее, тени женщин. Одна маленькая и сутулая, а другая высокая, смотрящая прямо перед собой невидящим взглядом.
