— Гильельма Маури, я сочувствую Вам, я молюсь за Вас.
Что он от меня хочет?
— Гильельма, Вы такая юная, Вы еще можете спасти свою жизнь. Я умоляю Вас, примите свое покаяние. Вас и так уже признали закоренелой верующей в еретиков. Не дайте увлечь себя гордыне. Я испытываю к Вам братскую жалость.
Его голос был теплым и озабоченным. Я удивила его своим ответом:
— Мои братья в ваших тюрьмах…
— Я буду молиться также и за то, чтобы Ваши братья воссоединились с Церковью.
Мое недоверие немного улетучилось. Я чувствовала, что этот человек не такой уже и злой на самом деле. Я вспомнила слова Мессера Пейре, доброго христианина. Даже души инквизиторов могут быть спасены, придет и такой день. И я понимала, что некоторые из них смогут придти к спасению и получить прощение Божье раньше, чем другие. Вроде бы сломленная накатившим на меня полным отчаянием, я вдруг почувствовала волну радости, исходящую от Отца Небесного, потому что в этой черной безнадежности, затопившей меня до глубины души, я распознала, что и этот человек одарен некоторой добротой.
— Я пришел сказать Вам, — продолжал доминиканец, — что через несколько дней Вас заберут отсюда. Вас переведут в Каркассон, потому что Ваше дело затребовал Брат — инквизитор Монсеньор Жоффре д’Абли. Поскольку Вы родом из Сабартес, то по закону подлежите его юрисдикции, и он желал — до сих пор тщетно — чтобы Вы дали показания перед ним. А в данное время он нуждается в Вас для своего расследования. Он сейчас допрашивает подозреваемых из Монтайю.
Для меня это был еще один удар, и он это почувствовал.
— Гильельма, — повторил он ласково, — я буду молиться изо всех сил, чтобы это новое испытание просветило Вас и привело к искреннему покаянию.
Но я уже хотела, чтобы он ушел. Мне нужно было остаться одной. Его сочувствие не было обманом, но оно было тщетным и направлено впустую, потому что он все равно оставался инквизитором Церкви, которая сдирает шкуру. Мне следовало собраться с мыслями, чтобы направить их по нужному руслу, и иметь возможность помолиться так, как я хочу молиться, как молятся мои братья. И мне не хотелось, чтобы этот доминиканец мешал нам. Отче Святый, Боже правый добрых духом.
Поскольку в ходе законного расследования, и путем показаний и свидетельств присягнувших, мы обнаружили, что в доме Раймонда Дюрана, в Бельвез (…), Пейре Санс из Ла Гарде стал еретиком и был принят в проклятую еретическую секту еретиком Пейре Отье (…), мы произносим наш окончательный приговор и требуем, чтобы означенный дом был разрушен до основания, и чтобы здесь больше не было никакого человеческого жилища или ограды, но чтобы это место всегда оставалось незаселенным, покинутым и заброшенным, и чтобы это оседлие вероломства с этой поры стало свалкой грязи и мусора…
Гильельма Маури из Монтайю прибыла в Каркассон под конец октября месяца 1309 года. Поливаемый дождем хмурый город с высокими башнями показался на горизонте, словно угрожающее марево. Потом он закрыл весь горизонт. Гильельма знала, что она больше никогда не увидит другого горизонта. Она могла какое-то время еще надеяться бежать, но на чем была основана эта надежда? Власть Инквизиции, ее оковы, ее железные двери, ее каменные своды, ее вооруженная стража и бдительные доминиканцы — исхудавшая двадцатилетняя девушка, больная и измученная, не смогла бы ускользнуть от них. Беглянка из-за ереси, подруга и посланница еретиков не сможет скрыться от допросов, приговора и осуждения Римского инквизитора. Гильельма не хотела и не могла выпрашивать у них подобие жизни, хлеб скорби и воду страданий. Не хотела платить отречением и выдачей других за эту смехотворную отстрочку.
