Мы, Бернат Белибаст, Гийом Фалькет и я, отправились в путь ночью. Мартин и Монтолива Франсе провели нас до каменного порога своего дома. Всего какой-нибудь день с лишним пути — и мы уже прибыли в Монтайю под видом трех пастухов из Разес, которые хотели бы приобрести пару — тройку молодых животных помета этого года перед осенними ярмарками. Мы попали на плато через перевал Семи Братьев, над Белькер. Еще начиная с земли Саулт, Бернат с восхищением вдыхал горный воздух, указывая рукой на тяжелые тучи, клубящиеся в ущелье Лафру, и восклицал, что для него горы — это прежде всего такие вот грозы, готовые нас утопить, но все же эта земля, моя земля — самая величественная и прекрасная из тех, что он когда — либо видел. Гийом Фалькет смотрел вдаль, внимательно разглядывая горную деревню, над которой возвышался замок графа де Фуа, и расспрашивал меня о солдатах гарнизона. Когда мы были уже у ворот дома моего отца, наконец разразилась гроза, мы вбежали внутрь, и я сразу же ощутил тепло родного очага. Долгие месяцы я не вдыхал запахов фоганьи моей матери. Я представил отцу и матери своих друзей, и с некоторой веселостью отметил, что Бернат почему-то казался смущенным, хотя мой отец принял его со всем радушием, взял за руку и усадил у нашего очага. Назавтра мой отец, Раймонд Маури, должен был перенять у нас эстафету и отвести Гийома Фалькета в Ларнат, в дом Изаура, где в то время прятался Мессер Пейре Отье. Когда я, наконец, смог обнять мать, она дала мне подержать маленького красного голосистого лягушонка — самого младшего брата Арнота, еще грудного младенца, а Жоан все пытался забраться ко мне на руки.
Но больше всего меня удивила сестра Гильельма. Я подсчитал, что ей уже минуло четырнадцать лет. Она все больше становилась похожей на нашу мать, Азалаис, но у нее была очень белая кожа, а под черными локонами пестрели веснушки. Ее жесты были немного резкими, а повадки неловкого и вытянувшегося подростка все еще детскими, однако, она выявляла чрезвычайный и живой интерес ко всему, что касалось добрых людей. Она настаивала, чтобы я рассказал ей об Арке, где хотел провести свою жизнь. Я стал описывать ей счастливую долину, охряную землю, колышущиеся под ветрами деревья, траву, сочно — зеленую весной и золотистую летом. Красивую бастиду, принадлежащую не особо алчному сеньору, цветущие сады на плодородной земле. И все эти семьи добрых верующих, почитающих за честь принимать добрых людей, переселенцев из Сабартес, наших родственников и друзей, и местные семьи, родом из Разес — даже семью бальи мессира Жиллета де Вуазена.
Гильельма страстно расспрашивала меня о добрых людях. Ее глаза сияли. Она сама видела здесь, в Монтайю, Гийома Отье и Андрю из Праде. На следующее утро после нашего прихода я вместе с ней отправился к источнику де Ривель, чтобы помочь принести воды. Там она пристала ко мне, прося рассказать о Мессере Пейре из Акса. И там, в тени фонтана, стараясь не особенно привлекать внимание зловещей охраны графского донжона, и глядя на фигуры солдат, которые стояли на часах, я стал рассказывать ей о том весеннем вечере, когда Старший сделал меня добрым верующим. И я сказал ей о том, как совершать
«О братья, не дивитесь, что мир ненавидит вас, ибо так же он преследовал Господа Нашего и апостолов Его, которые никогда не лгали и не обманывали. И это мы следуем праведным путем апостолов. Есть две Церкви: одна гонима и прощает, а другая владеет и сдирает шкуру».
Я видел слезы на ресницах младшей сестры. Нас охватили одни и те же чувства. И тут раздался голос Берната Белибаста, низкий и немного хриплый. Он раздался из-за моего плеча и повторил последние слова проповеди доброго человека. Бернат бесшумно подошел к нам, и пока он говорил все это, в этот самый момент, его взгляд был устремлен на Гильельму. Взгляд, горящий мрачным огнем.
Огромный кувшин стоял под струей фонтана, а вода уже давно переливалась через его края и струилась вниз. Я обернулся, окунул руки в ледяную воду, поднял кувшин и поставил его на плечо. Гильельма стыдливо приветствовала Берната, опустив глаза, и спряталась за моей спиной.
И когда мы возвращались обратно в деревню, а над нами возвышался донжон графа де Фуа, освещенный утренним солнцем, и там бесконечно ходили туда — сюда вооруженные люди, я все думал об этом взгляде Берната на Гильельму. И я сказал себе, что никогда, даже в первые дни своей влюбленности, никогда в жизни я не смотрел так на Бернаду д’Эсквина.
И ни на какую другую девушку.
Перед тем, как покинуть Монтайю, я дал Гильельме кусок хлеба, благословленный для меня добрым человеком Жаумом Отье.
