И тогда мой брат Бернат добавил безжизненным голосом, что наша мать Азалаис не могла долго выносить жизнь в инквизиторской тюрьме. Что ее осудили на очень тесный Мур, на хлеб скорби и воду страданий. С кандалами на ногах. Азалаис Маури, урожденную Эстев, жену Раймонда, ткача из Монтайю, которая каждый год своей жизни, после свадьбы, рожала по ребенку, из которых семь или восемь выжили. И двое из этих детей умерли еще до нее в Муре Каркассона. Моя мать Азалаис, моя мать, с худым трагическим лицом, влажными глазами, нежным ртом, устами, передававшими нам поцелуи и молитвы. Я с силой сжал плечи брата Берната и попросил его помолиться вместе со мной, здесь, под небом, глядя на Монтайю. Сказать молитву добрых людей, обратиться к Отцу Святому, к Богу Истинному. Но он вырвался от меня и стал ворчать. Сказал, что не может больше молиться. Что он больше не будет молиться, ни притворно, в храмах попов, ни молча, в глубине своего сердца. Вздор все это! Он от злости топнул ногой, и мы стали спускаться к деревне, а ночь все сгущалась. Моя мать умерла, и я впервые ощутил себя вдовцом и сиротой, лишенным всякой любви. И я понял, что моего детства больше нет, и юность ко мне тоже не вернется.
Бернат и мой отец устроились в хижине на ближайшей террасе за деревней, на северных землях под паром, где только груды камней отмечали старые участки. Эти несколько пядей земли, обращенные в сторону Комюс и ущелья Лафру, откуда дуют холодные ветра, никому пока не нужны. Здесь они могли выжить, пока кастелян не решит строить настоящие стены с этой стороны. Отец сказал, что наша сестра, Раймонда Марти, ожидающая, когда ее муж тоже вернется из Мура Каркассона, иногда приносила им немного хлеба. Брат Бернат с его желтыми крестами, боялся наниматься на работу за пределами родной деревни. Он рубил дрова, приносил ягоды и грибы. Немного дичи, хворост для костра, кору для крыши.
— А я, я могу работать! — заявил Арнот. — У меня нет крестов.
Бернат стиснул зубы, а потом сказал, что несмотря на кресты, он все-таки восстановит свою жизнь. В Монтайю или другом месте. Но больше никогда он не будет преступать закон. Отец молчал. Он смотрел куда-то вдаль, и, казалось, его взгляд был обращен сквозь нас. Потом он сказал, что если Богу так будет угодно, то его сын Раймонд тоже вернется из Каркассона, и тогда у них будет три или четыре пары рук, которые смогут помочь им выкарабкаться из всего этого. И с этими словами он прижал к себе малыша Арнота.
С тяжелым сердцем я заставил себя улыбнуться, и сказал, что Арнот скоро станет хорошим пастухом и сможет купить себе ягненка или даже двух. Потом протянул отцу кошель, приготовленный для него.
— Каждый год, по окончании летнего сезона, я буду искать возможность возвращаться в Монтайю, тем или иным путем. Я тебе обещаю. Я буду приносить деньги. Кое — что у меня еще осталось в Планезес, и, кроме того, каждый год я зарабатываю больше, чем мне нужно, с моим образом жизни пастуха. Вскоре у меня снова будет собственная отара. Не бесокойся ни о чем, отец.
Когда я обнял братьев, отец вышел проводить меня в темноте, и мы шли с ним вдоль мертвой окраины деревни. Не сговариваясь, мы обошли зияющую дыру на месте нашего дома. Он шел медленно, словно сгорбленный и усталый старик, которым он и стал, но его шаг был все еще тверд. Мы уселись передохнуть перед входом в ущелье Пишака, под ясенем, глядя на узкий серп луны. Я сказал ему, что не отважусь идти битым трактом, разве что ночью, и чаще всего буду использовать пастушьи тропки. А он ответил, что ему еще о многом надо со мной поговорить. Мой отец Раймонд Маури, бывший ткач Монтайю, плечи которого сгорбились не столько от возраста, сколько от тяжести Несчастья, продолжавшего смотреть ему в лицо.
— Наша мать… — прошептал он.
И он объяснил мне, что она не смогла так ловко, как он, уклоняться от искусных расспросов инквизитора. Она слишком много говорила, сама себе противоречила и плакала, иногда не могла выбраться из болота перекресных допросов. Он же пытался все больше молчать, отвечать осторожно, отвлекать внимание от главного. Вот почему его осудили на общий Мур, а ее — на очень тесный. И он вскоре вышел с крестами, а она постепенно умирала от холода и голода в своей камере.
— Как и многие другие, — добавил он резко, — без благословения и утешения. Такая хорошая верующая, как она…
И тогда он попросил меня беречь себя, извлечь из этого хороший урок. Делать все, чтобы избегать Инквизиции.
— Сынок, по ту сторону гор ты сможешь жить спокойнее. Не чувствуй себя обязанным возвращаться ко мне каждый год. Это слишком опасно для тебя. Дождемся, пока Несчастье уйдет куда-нибудь. Кто знает?
