— Мне нужно очень быстро возвращаться, — сказал он. — Сегодня вечером я, быть может, доберусь до Лавора, а может, и еще дальше. Я очень надеюсь, что Бертомью Буррель не наймет вместо меня кого-нибудь другого. Должен сказать, что со времени моего ухода из Акса еще до праздника святых Сирисы и Юлитты, прошло уже десять или двенадцать дней. Мне понадобится теперь четыре дня, чтобы вернуться, пройти через Монтайю и забрать моих баранов. Потом добраться до горы д’Астон, на Пик де Руль… Мне бы не хотелось потерять место. Я же теперь старший пастух. Я должен готовиться идти на зимние пастбища в диоцез Таррагоны после осенних ярмарок. Мне остается только верить, что ничего плохого не случится!
Все трое проводили Пейре до дверей, охваченные печалью расставания.
— Не переживай слишком за свою сестру, — сказал Бернат, — я сумею ее защитить.
— Я уверен, что здесь она будет вести жизнь, достойную нашего уважения и любви, — добавил Гийом очень чистым голосом.
Гильельма схватила брата за руки:
— Брат, брат, спасибо тебе… Ты будешь приходить сюда, чтобы повидаться со мной?
— Нет, Гильельма, — вздохнул Пейре, — не жди меня, я не смогу делать таких больших крюков, я должен исполнять свой долг пастуха. Но я ведь выполнил свое обещание. Ты теперь на хорошей дороге, и ты не одна. Ты в хороших руках и больше не нуждаешься во мне… Но кто знает, может, я и приду снова?
— Настанет ли день, когда мы опять встретимся? — спросила Гильельма и заплакала, глядя, как Пейре удаляется своей широкой пастушеской поступью и скрывается за углом улицы.
«Больше я никогда ее не видел», — сознался ровно через восемнадцать лет, день в день, пастух Пейре Маури, во время судебного процесса 25 июня 1324 года перед Жаком Фурнье, епископом и инквизитором Памье. Подсудимый также добавил: «Когда я оставил свою сестру Гильельму в Рабастен, ей было около восемнадцати лет…»
Per qu’ieu veirai l’amor de lonh…
С большой полотняной сумкой на плече, с зажженной свечой в руке, Гильельма поднялась по лестнице и вошла в комнатку, которая все еще пустовала. Она поискала, где бы поставить свечу и наконец закрепила ее на деревянной балке, выступающей из плохо побеленной стены. Круг света задрожал. На это бедное ложе, где из кое — как обшитого конопляной тканью тюфяка торчала солома, она постелила красивое новое покрывало, которым она никогда не пользовалась после того, как ушла из Монтайю, но которое проделало с ней все это путешествие. Льняное покрывало, белое и крепкое, хранящее неповторимый запах родного дома. Гильельма предалась воспоминаниям. Ее мать, Азалаис, поручила соткать это покрывало несколько лет назад вместе с другим таким же, предназначенным для Раймонды, ткачу из Квирбажу, который приходился ей кузеном со стороны матери, все еще жившей в Кверигут. Затем она тщательно сложила в ветхий сундук свое красивое красное платье из мягкой шерсти, ласково погладив его напоследок, перед тем, как закрыть тяжелую крышку. Потом она села на тюфяк, вздохнула и огляделась вокруг. Снова встала, толкнула деревянный засов и открыла маленькое окошко. В комнату ворвалась вечерняя прохлада, унося с собой застоявшийся жар нагретой черепицы, до сих пор наполнявший воздух, и потревожив маленькое пламя свечи. Гильельма высунулась из окна, глядя на клочок неба, еще виднеющийся из-за темной крыши. К югу, на берегах Тарна, проснулись и завели свою песню сверчки, а жабы хриплыми голосами начали призывать далекие звезды. Прекрасная ночь накрыла засыпающий и шепчущийся город.
