Они подошли к парапету, ограждающему канал, и остановились, глядя, как по воде медленно движется баржа, исторгая черный маслянистый дым. Володя взволнованно раздумывал над признанием Вернера.
– А что будет, если ты прекратишь свое расследование причин смерти детей-инвалидов? – спросил он.
– Я потеряю свою девушку, – ответил Вернер. – Она возмущена всем этим не меньше меня.
Володю поразила ужасная мысль, что Вернер может рассказать о нем своей девушке.
– Ей ни в коем случае нельзя говорить правду, почему ты передумал! – твердо сказал он. Вернер потрясенно взглянул на него, но спорить не стал.
Володя понял, что, заставляя Вернера отказаться от расследования, он помогает нацистам утаивать их преступления. Он отбросил эту неприятную мысль.
– Но тебе позволят по-прежнему работать у генерала Дорна, если ты пообещаешь больше не говорить об этом деле?
– Да. Это именно то, что им нужно. Но я не позволю убийцам моего брата жить как ни в чем не бывало. Пусть шлют меня на передовую, но я все равно не буду молчать.
– Как ты думаешь, что с тобой будет, когда они поймут, что ты не сдашься?
– Бросят меня в какой-нибудь лагерь.
– Ну и какой в этом смысл?
– Я просто не могу с этим мириться.
Володе было нужно вернуть Вернера в строй, но пока ему не удавалось обратить того к здравому смыслу. У Вернера на все был ответ. Он был умный парень. Именно это и делало его таким ценным информатором.
– А как же остальные? – сказал Володя.
– Что остальные?
– Есть еще тысячи инвалидов, детей и взрослых. Нацисты убьют их всех?
– Наверное.
– Тебе их ни за что не остановить, если ты будешь в лагере.
Впервые Вернер не нашел что ответить.
Володя отвернулся от воды и оглядел кладбище. У маленькой могилки опустился на колени молодой человек в костюме. «Хвост»? Володя присмотрелся. Тот содрогался от рыданий. Его горе казалось искренним; агенты немецкой контрразведки были неважными актерами.
– Посмотри на него, – сказал Володя Вернеру.
– Ну?
– Он скорбит. Как и ты.
– И что?
– Просто смотри.
Минуту спустя человек встал, промокнул лицо платком и пошел.
– Сейчас ему легче, – сказал Володя. – Для того и нужно это переживание. Ничего не меняется, но чувствуешь себя лучше.
– Ты думаешь, я веду это расследование, просто чтобы лучше себя чувствовать?
Володя повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза.
– Я тебя не осуждаю, – сказал он. – Ты хочешь узнать правду и кричать о ней в полный голос. Но подумай об этом здраво. Единственный способ это прекратить – уничтожить режим. А режим может погибнуть только в одном случае: если его уничтожит Красная Армия.
– Может быть.
Вернер сдавался, понял Володя с надеждой.
– Может быть? – переспросил он. – А кто еще остается? Англичане – на коленях и лишь отчаянно пытаются противостоять люфтваффе. Американцам европейские дела не интересны. Все остальные поддерживают фашизм… – Он положил руки Вернеру на плечи. – Друг мой, Красная Армия – твоя единственная надежда. Если мы не победим, нацисты будут продолжать убивать неполноценных детей – как и евреев, и коммунистов, и гомосексуалистов – еще тысячу залитых кровью лет.
– Черт… – сказал Вернер. – Ты прав.
В воскресенье Карла с Мод пошли в церковь. После ареста Вальтера Мод была в смятении и отчаянно пыталась разузнать, куда его увезли. Конечно, гестапо никаких справок не давало. Но церковь пастора Охса пользовалась известностью, ее посещали жители богатых пригородов, и среди прихожан были влиятельные люди, которые могли что-нибудь выяснить.
Карла опустила голову и стала молиться, чтобы ее отца не били и не пытали. Она не очень верила в силу молитв, но была в таком отчаянии, что готова была испробовать что угодно.
Она была рада видеть, что семья Франков уже в церкви, они сидели через несколько рядов впереди. Она стала рассматривать затылок Вернера. У него сзади волосы, спускаясь на шею, немного завивались, в отличие от многих других мужчин, которые стриглись совсем коротко. Она гладила его затылок, целовала его шею… Он был чудесный. Он был бесспорно лучшим из всех мальчиков, кто когда-либо целовал ее. Каждую ночь, прежде чем заснуть, она заново проживала тот вечер, когда они ездили в Грюнвальд.
Но она в него не влюблена, говорила она себе.
Пока еще – нет.
Когда вошел пастор Охс, она сразу увидела, что он сломлен. Перемены были ужасающие. Он медленно подошел к аналою с опущенной головой и поникшими плечами, вызвав озабоченные перешептывания. Он произнес молитвы без чувства, потом прочитал проповедь по книге. Карла уже два года работала медсестрой и узнала у него симптомы депрессии. Она догадалась, что ему тоже нанесли визит из гестапо.
Она заметила, что фрау Охс и пятерых детей на обычных местах в первом ряду не было.
Когда спели последний гимн, Карла поклялась, что она не сдастся, хоть ей и было очень страшно. Все-таки у нее есть помощники: и Фрида, и Вернер, и Генрих. Вот только что они могут?
