– А я удивился, когда узнал, – сказал Морфи. Он снимал с сахара обертку. Его ногти блестели лаком. – Вот так, втемяшится тебе что-нибудь в голову, а там привыкнешь к этой мысли, и кажется, иначе и быть не может. Потом трудно поверить, что ты не прав.
– Не понимаю, о чем это вы.
– Я, пожалуй, и сам не понимаю. Черт бы побрал эти обертки. Почему не насыпать просто в сахарницу?
– Из экономии, должно быть, чтобы не брали слишком много.
– Разве что так. Я знал одного типа, он некоторое время только сахаром и питался. Пойдет в «Автомат», возьмет за десять центов чашку кофе, половину выпьет, а потом доверху добавляет сахаром. Все-таки хоть с голоду не умрешь.
И я, как всегда, подумал: не был ли этим типом сам Морфи – странный колючий человек без возраста, с наманикюренными ногтями. Он был как будто интеллигентным, об этом говорила его логика, ход его мыслей. Но язык у него был грубый, простецкий, с налетом вульгарности – язык человека из низов.
– Не потому ли вы пьете кофе с одним куском сахару? – спросил я.
Он ухмыльнулся.
– У каждого есть своя теория, – сказал он. – Самый распоследний голодранец разведет вам теорию, почему он попал в голодранцы. Едешь по дороге и вдруг упрешься в тупик, потому что считался с теорией, а не с дорожными знаками. Из-за этого самого и я, верно, дал маху насчет вашего хозяина.
Давно уж мне не случалось пить кофе не дома. Кофе был неважный. У него даже и вкуса кофе не было, разве что горячий и черный – в последнем я убедился, пролив немножко на свою сорочку.
– Честное слово, не понимаю, о чем вы.
– Хочу сообразить, с чего это мне вообще втемяшилось в голову. Верно, вот с чего: ведь он говорит, что приехал сорок лет назад. Тридцать пять или тридцать семь – это может быть, но не сорок, нет.
– Я, должно быть, очень туп.
– Если сорок, это выходит тысяча девятьсот двадцатый год. Все еще не дошло? Знаете, когда работаешь в банке, нужно уметь сразу раскусить человека, он протянул чек, а ты уже знаешь, что это за птица. Вот и вырабатывается сноровка. Не приходится даже думать. Все само встает на место, но бывает, что и ошибаешься. Может, он и в самом деле приехал в двадцатом. Может, я ошибся.
Я допил кофе.
– Пора, а то не успею прибрать в лавке, – сказал я.
– Вы меня перехитрили, – сказал Морфи. – Стали бы допытываться – ничего бы я вам не сказал. Но вы молчите, придется, значит, сказать. В двадцать первом году прошел первый чрезвычайный закон об иммиграции.
– Ну и что?
– В двадцатом он мог сюда приехать. В двадцать первом – едва ли.
– Ну и что?
– Значит – так подсказывает мне смекалка, – он приехал сюда после двадцать первого, но с черного хода.
И, значит, он не ездит на родину потому, что не может получить документа на обратный въезд.
– Слава богу, что я не работаю в банке.
– А от вас бы там было больше проку, чем от меня. Я слишком много болтаю. Словом, если он едет, значит, я ошибся. Погодите, выйдем вместе. За кофе я плачу.
– Привет, Анни, – сказал я.
– Заходи, Ит. Ты никогда не заходишь.
– Зайду.
Когда мы пересекали улицу, Морфи сказал:
– Вы не рассказывайте его макаронному святейшеству, что я прохаживался насчет его отношений с иммиграционными властями, ладно?
– Зачем я стану ему рассказывать?
– А зачем я вам рассказал? Что за драгоценности в этом футляре?
– Шляпа рыцаря-храмовника. Перо пожелтело. Хочу узнать, не возьмут ли его в отбелку.
– Вы масон?
– Семейная традиция. Хоули были масонами еще до того, как Джордж Вашингтон стал Великим магистром.
– Вот не знал этого про Вашингтона. А мистер Бейкер тоже масон?
– У Бейкеров это тоже традиция.
Мы уже вошли в переулок. Морфи полез в карман за ключом от боковой двери банка.
– Может, потому мы и отпираем сейф с такими церемониями, будто это заседание масонской ложи. Только что свечей нет. А так – форменное священнодействие.
– Морфи, – сказал я, – вы что-то сегодня ко всему придираетесь. Пасха не внесла мира в вашу ДУШу.
– Увидим через неделю, – сказал он. – Нет, правда, когда стрелка подходит к девяти, мы уже все стоим, обнажив голову, перед святая святых. А ровно в девять отец Бейкер преклонит колена, отопрет сейф, и мы все бьем земные поклоны Великому Богу Чистогана.
– Вы псих, Морфи.
– Может, я и псих. А, черт бы побрал этот замок! Его можно открыть чем угодно, только не ключом. – Он долго ворочал ключ в замке и пинал дверь ногами, пока она наконец не отворилась. Потом вытащил из кармана листок туалетной бумаги и затолкал его в замок.
Я едва удержался, чтобы не спросить: а это не рискованно?
Он ответил без моего вопроса:
– А то эта пакость захлопнется, когда не нужно. Понятно, после того, как откроют сейф, Бейкер сам проверяет все замки. Смотрите же, не проболтайтесь Марулло о моих подозрениях. С такими клиентами шутить не приходится.
– Ладно, Морфи, – сказал я и пошел через дорогу к своей двери и оглянулся, ища кота, который всегда норовил прошмыгнуть в лавку, но кота не было.
