Из всех домов на улицу вы́сыпали люди. На многих были надеты оранжевые перевязи, в руках они держали красно-бело-синие флаги. Некоторые забирались на танки и обнимали солдат. Убежища, где долгие годы скрывались евреи и те, кому удалось бежать из концлагерей, а в последнее время и оставшиеся в живых английские пилоты, распахнули свои двери, и их обитатели вышли на свободу. Кто мог петь – пел, кто мог танцевать – танцевал, кто мог радоваться – радовался. Вдруг оказалось, что мрачная казарма стоит пустой и во всей деревне не осталось ни одного фрица: прошлой ночью они переправились через Эйссел.
В открытую заявили о себе бойцы Сопротивления. На рукавах у них красовались оранжевые повязки с буквами «ВА» – Внутренняя армия[34]. У тех, кто участвовал в движении Сопротивления всю войну, были усталые лица. Они держались скромно и делали только то, что требовалось. Зато те, кто присоединился к Внутренней армии лишь в самые последние недели, когда стало ясно, что война вот-вот закончится, охотно и в красках живописали свои подвиги всем, кто готов был слушать, и гордо маршировали по улицам. Еще они занимались тем, что разыскивали односельчан, заподозренных в хороших отношениях с немцами. Девушек, гулявших с немецкими солдатами, брили наголо. Мужчин сажали на руль мотоцикла и возили с поднятыми руками по деревне, после чего ссаживали около школы, служившей импровизированной тюрьмой. Туда их и водворяли. Некоторые действительно это заслужили, другие же хотя и не сражались против немцев из страха, но на самом деле никого не предавали. Схафтера тоже провезли по деревне на руле мотоцикла. И, как вскоре выяснилось, совершенно напрасно: оказалось, всё это время он скрывал у себя трех евреев. Как только это стало известно, его тотчас же освободили с извинениями.
Михиль пришел к нему домой, чтобы попросить прощения.
– Ты наверняка думал, что это я донес немцам о коппельском пароме, да? – беззлобно спросил Схафтер. – Ведь мы с тобой как раз в то утро разговаривали о переправе через реку.
– Простите меня, пожалуйста, – смущенно ответил Михиль. – Вы меня так подробно расспрашивали. И вообще все вокруг говорили, что вы якшаетесь с немцами… И мне тоже так казалось…
Схафтер кивнул.
– Я пустил этих людей к себе в дом еще в 1942 году. В какой-то момент стало ясно, что немцы о чём-то догадываются. Тогда из предосторожности я сделал вид, будто сочувствую новому порядку. Оказывал фрицам мелкие услуги, разумеется, самые невинные. И, конечно, никого не предавал.
– Так это не вы показали немцам, как доехать до дома Бертуса Тугоухого?
– Что-что? Не понимаю, о чём ты.
– Яннехин кто-то рассказал, что в тот день, когда забрали ее мужа, вас видели беседующим с немцами.
– А, вот что ты имеешь в виду! Они спросили у меня дорогу, потому что мы были знакомы. Хотели узнать, как проехать на Дримансвех. Разумеется, я показал, в какую им сторону. Они могли бы найти это на любой карте.
– Но скажите, пожалуйста, как же вы узнали, что это я опустил вам в ящик то письмо? – задал так долго мучивший его вопрос Михиль.
– Тебя видели мои подопечные. У нас во входной двери был сделан глазок. Они услышали, что по гравиевой дорожке кто-то идет, и посмотрели в глазок. По их описанию я догадался, что это был ты. Я понял, что ты мне не доверяешь после событий у коппельского парома.
– Понятно, – виновато протянул Михиль. – Мне очень жаль, что я незаслуженно вас подозревал. Но уж слишком большое любопытство вы тогда проявили.
– Таков уж я от природы, – усмехнулся Схафтер.
– Какой ужас, что вас схватили как пособника немцев!
– Ничего страшного, – пожал плечами Схафтер, – я слегка побаивался свалиться с мотоцикла, а так всё в порядке. Я не сомневался, что со мной всё будет хорошо. Знаешь, кто меня схватил?
– Да, я видел, как вас тащили. Это ведь был Дрис Гротендорст?
– Да-да. Гротендорсты несколько лет прятали этот мотоцикл в стогу сена. И еще они здорово нажились за войну – продавали на черном рынке продукты втридорога. За полкило масла они требовали дюжину новых, довоенных простыней.
– Другие фермеры в нашей округе так не поступали.
– Да, здешние крестьяне в целом торговали честно, по-людски, – согласился Схафтер. – Но с Гротендорстами дело обстояло иначе. Дрис вступил в Сопротивление ровно за двадцать два дня до освобождения и даже не успел выяснить, что я боролся в подполье три с половиной года. Что с него возьмешь… Но мотоцикл он водит лихо.
– А я-то всегда думал, что Дрис – большой человек в Сопротивлении. Надо же, как ошибался! Какое счастье, что всё уже позади! – с чувством заключил Михиль.
– Это правда, – кивнул Схафтер. – Но… многие ли могут радоваться по-настоящему? Те люди, которые скрывались у меня в доме, наконец-то вышли на улицу после трех лет заточения. Радуются ли они? Отчасти да, конечно, но с другой стороны… Их семьи погибли, выжили только они. Совсем не веселая исходная точка, чтобы начинать новую жизнь.
Михиль подумал об отце.
– Вашей семье тоже досталось, – печально заметил Схафтер.
