Ко мне подбежала – и вдруг прочь кинулась. И даже заворчала. Я так и понял, что не оправдал её доверия… К фельдфебелю сунулась, к самой голове его; тот поманил её. Она ему в мозолистую руку холодным носом ткнулась и неожиданно завизжала и заскулила, точно зажаловалась… «Неспроста это! – вырвалось у солдата. – Пёс умный… У него дело ко мне есть!..» Точно обрадовавшись, что её поняли, собака выпустила шинель и радостно-радостно залаяла, а там опять за полу: пойдём-де, пойдём скорее!
– Неужели вы пойдёте? – спросил я у фельдфебеля.
– Значит, надо! Пёс завсегда знает, что ему нужно… Эй, Барсуков, пойдём на случай чего.
Собака уже бежала впереди и только изредка оглядывалась.
…Должно быть, я долго спал, потому что в последние мгновения сознания в моей памяти как-то осталось – луна надо мною на высоте; а когда от внезапного шума я поднялся, она уже была позади, и торжественная глубина неба вся искрилась звёздами. «Клади, клади осторожнее! – слышалось приказание фельдфебеля. – Ближе к огню…»
Я подошёл. На земле у костра лежал не то свёрток, не то узел, напоминавший формою детское тело. Стали его распутывать, а фельдфебель рассказывал о том, что собака привела их на засыпанный склон горы. Там лежала замёрзшая женщина. Она бережно держала у самой груди какое-то сокровище, с чем бедной «беженке», как их тогда называли, всего тяжелее было расстаться или что она хотела во что бы то ни стало, хотя бы ценою собственной жизни, сохранить и отнять у смерти… Всё с себя сняла несчастная, чтобы для другого существа сберечь последнюю искру жизни, последнее тепло.
«Ребёночек? – толпились солдаты. – Ребёночек и есть!.. Вот послал на Рождество Господь… Это, братцы, к счастью».
Я дотронулся до его щёк – мягкие оказались, тёплые… Глаза его блаженно закрылись из-под овчины назло всей этой обстановке – боевым кострам, морозной балканской ночи, ружьям, составленным в козлы и тускло блиставшим штыками дальнему, десятками ущелий повторённому выстрелу. Перед нами покойное-покойное было детское личико, одною своею безмятежностью обессмысливавшее всю эту войну, всё это истребление…
Барсуков разжевал было сухарь с сахаром, оказавшимся в чьём-то запасливом солдатском кармане, но старый фельдфебель остановил его:
– Внизу сёстры милосердия. У них для ребёночка и молочка найдётся. Дозвольте отлучиться, ваше высокоблагородие.
Капитан дозволил и письмо даже написал, что рота берёт находку на своё попечение.
Собаке очень понравилось у огня, она даже лапы вытянула и брюхом к небу обернулась. Но как только фельдфебель тронулся с места, она без сожаления бросила костёр и, ткнувшись мордой в руку Барсукова, со всех ног кинулась за ним. Старый солдат нёс дитя под шинелью бережно. Я знал, какой страшный путь прошли мы, и с невольным ужасом думал о том, что его ожидало: почти отвесные спуски, скользкие, обледеневшие скаты, тропки, едва державшиеся на рёбрах утёса… К утру он будет внизу, а там – сдал ребёнка и опять вверх, где рота уже построится и начнёт своё утомительное движение в долину. Я заикнулся об этом Барсукову, но тот ответил: «А Бог-то?» – «Что?» – не понял я сразу.
– А Бог-то, говорю?.. Нешто Он попустит?..
И Бог действительно помог старику… На другой день он рассказывал: «Точно крылья несли меня. Там, где одному было жуть днём, а тут в туман спустился, ничего не вижу, а ноги сами идут и дитё ни разу не крикнуло!.. И сёстры как обрадовались: «Скажи капитану, что мы его выходим и собаку приютим!»
Но собака поступила совсем не так, как ожидали сёстры. Она осталась и в первые дни пристально следила, не спуская глаз с ребёнка и с них, как будто хотела убедиться, хорошо ли будет ему и заслуживают ли они её пёсьего доверия. А убедившись, что и без неё ребёнку будет хорошо, собака покинула госпиталь и на одном из перевалов появилась перед нами. Поприветствовав сначала капитана, потом фельдфебеля и Барсукова, она поместилась на правом фланге около фельдфебеля, и с тех пор это было её неизменным местом.
Солдаты её полюбили и прозвали «ротной Арапкой», хотя с арапкою у неё не было никакого сходства. Она была покрыта светло-рыжею шерстью, а голова казалась совсем белой. Тем не менее решив, что на мелочи обращать внимания не стоит, она стала и на имя «Арапки» отзываться весьма охотно. Арапка так Арапка. Не всё ли равно – лишь бы с хорошими людьми дело иметь.
Благодаря этому чудесному псу было спасено много жизней. Она рыскала по всему полю после боёв и громким отрывистым лаем обозначала тех, кому ещё могла принести пользу наша помощь. Она не останавливалась над мёртвыми. Верный собачий инстинкт указывал ей, что вот тут под напухшими комьями грязи ещё бьётся сердце. Она живо дорывалась до раненого своими кривыми лапами и, подав голос, бежала к другим.
– Тебе бы, по-настоящему, медаль следовало дать, – ласкали её солдаты. Но животным, даже самым благородным, дают, к сожалению, медали за породу, а не за подвиги милосердия. Мы ограничились только тем, что заказали ей ошейник с надписью: «За Шипку и Хаскиой – верному товарищу»…