Зимняя бухта полностью

Я смотрел на Элисабет каждый раз, как Фалькберг отворачивалась. На листке бумаги, который лежал передо мной, я написал: «Я люблю тебя!» Написал несколько раз, укрупняя буквы, а потом положил листок на парту перед Элисабет. Она прочитала, повернулась ко мне, и глаза у нее сделались такие, какие вот приснятся ночью, ты проснешься — а их нет, и ты плачешь навзрыд.

Последним уроком был шведский. Янне Хольм говорил о стилизации. Он зачитывал вслух кое-какие мои подражания Уитмену.

— Вот это очень хорошо, — объявил он. — Здесь и обращение к слушателю, и ритм, и вдохновение, и что-то тянуще болезненное в оборотах.

Он все выхвалял меня, и я смутился. Смотрел в парту, потом вбок; Элисабет серьезно глядела на меня. Мне всегда трудно было принимать похвалы — такое чувство, что щеки подергиваются, и не знаешь, куда девать глаза.

Потом Хольм перешел к попыткам Уллы воспроизвести Бельмана[22]. Элисабет не сводила с меня глаз. Я напрягся всем телом, под мышками сделалось мокро.

Наконец прозвенел звонок.

— Я собираюсь в город, за одеждой, — сказал я и встал. — Поедешь со мной?

Элисабет тоже встала, кивнула. Она явно размышляла над словами Янне.

— Мне нужны джинсы и рубашка.

— Ага.

Застегивая портфель, Янне крикнул мне:

— Можно тебя на пару слов с глазу на глаз?

— Я подожду в коридоре, — сказала Элисабет и вышла, закрыв за собой дверь.

О, сестры и братья мои, поведайте мне — откуда приходит ненависть? За несколько дней до Рождества Навозник перекрашивал стулья на кухне. На нем были резиновые перчатки; после каждого стула он освежался пивом. На полу лежали газеты. Мне было десять лет.

Маму мучил прострел в спине; я стоял и смотрел на банку с краской на краю разделочного стола. Каждый раз, когда Навозник макал в нее кисть, я думал: «Сейчас перевернется». «Дай, пожалуйста, стакан воды!» — попросила мама из спальни, потому что едва могла шевельнуться.

«Отнеси ей воды», — распорядился Навозник и макнул кисть в краску, не глядя на меня. Проходя мимо банки, я услышал мат Навозника. «Так тебя и так!» — взревел он, и банка грянулась об пол. «Твою мать!» — взревел он, и когда я обернулся, он наотмашь ударил меня ручкой кисти.

Я упал на плиту, ударился головой и потерял сознание. Когда я пришел в себя, мама сидела рядом со мной на полу. «Этот засранец ее перевернул, пусть теперь оттирает», — услышал я Навозника.

От боли в спине у мамы выступили слезы. Я смотрел на Навозника; он курил сигару, зажав ее обтянутыми резиной пальцами. Над головой у меня, на разделочном столе, лежал кухонный нож. И в голове молнией пронеслось: я всажу нож в эту сволочь.

Сестры и братья мои! Ответьте же мне скорее — откуда приходит ненависть?

— Хороший текст, — начал Янне. — Дома тоже пишешь?

— Нет.

— Пиши. Читаешь много?

— Иногда.

— Читай много, — наставлял он. — И обязательно старайся писать. По полстранички в день. Больше не надо, главное — писать регулярно.

— О чем?

— О чем хочешь. Важна регулярность. Какие книги тебе нравятся?

— Про всякое жестокое.

— Про войну? Детективы?

— Да.

Хольм достал с полки книгу, с которой работала Элисабет. Протянул мне:

— Прочти вот эту.

Я взял. Толстая.

— В ней — про настоящих людей. Короткие фразы, настоящие люди. Вот что надо, когда учишься писать.

— Ага, — ответил я. Янне кивнул.

— Думаю, ты сам понимаешь. Не забывай: по полстранички в день.

Он взял портфель, открыл дверь и вышел в коридор.

Я постоял, слушая, как удаляются его шаги. Чувствовал, что покрылся гусиной кожей; мне хотелось плакать. Не знаю почему. Просто хотелось — и все.

Какое-то время я глядел в потолок, потом взял книгу и вышел в коридор. Элисабет уже ушла. Я спустился в вестибюль. Там было полно народу, многие стекались к входной двери, но некоторые стояли группками, болтали.