— И в нем не было ничего особенного? На что ты запала? — Я рубил лук на маленькие, очень маленькие кусочки.
— Почему же. Он был открытым, приятным, да мы почти и не спали вместе. В основном просто проводили время друг с другом. А потом появился ты, и он исчез так же быстро, как появился. Очень недолго все было. Ты часто о нем думаешь?
— Нет, — сказал я. — Я вообще о нем не думаю.
— Ну да, с чего бы. Он тебе ничем не запомнился, никаких следов не оставил в твоей жизни. И потом, у тебя же есть Рольф.
— Как ты можешь говорить, что у меня же есть этот сукин сын Рольф?! Как у тебя язык поворачивается? Эту сволочь кастрировать надо.
Мама смотрела на меня, не говоря ни слова.
— Кастрировать этого сукина сына. — Я набросился на луковицу так, что дольки полетели во все стороны. Слезы лились нескончаемым потоком.
Мама молчала.
Изрубив весь лук до последнего колечка, я отправился к себе читать «Неизвестного солдата». Если вчитаться, хорошая книга.
Я написал полстраницы ни о чем, трижды переписал. На третий раз остался доволен.
Потом услышал, что мама набирает ванну, отправился к ней в спальню и позвонил бабушке.
— Привет, это Йон-Йон.
— Как я рада, что ты позвонил! — Кажется, бабушка действительно обрадовалась.
— Ну да… Я тоже рад с тобой поговорить. Школьное пособие уже пришло?
— Было письмо сегодня утром. Похоже на почтовый перевод.
— Я заберу завтра.
— Приходи после обеда. Я что-нибудь испеку, — сказала бабушка.
Потом я позвонил Элисабет. Растянувшись на маминой кровати, я видел, как мама вылезла из ванны, села на табурет и стала расчесывать и сушить феном волосы, с улыбкой наблюдая за мной в зеркало. Досушив волосы, она вышла и закрыла дверь, Элисабет спросила, что это было, и я ответил — мама вышла из комнаты. Мы говорили, наверное, часа два; распрощавшись, я забрал Элисабет с собой в кровать и ласкал нас, пока мы оба не заснули.
Был один их тех ясных дней, когда по утрам воздух колючий, но днем уже тепло, а небо синее; в окно автобуса я видел березы с желтеющими верхушками и людей с какими-то странными взглядами — словно они ждали то ли великой тьмы, то ли великого света. В первой половине дня мы ставили сцену. Я ждал Элисабет — обычно она прибегала с электрички в своей потертой замшевой куртке и рубашке вроде моей, но Элисабет все не появлялась.
Мы начали работать, но Элисабет не пришла и к обеду.
— Где Элисабет? — спросил Стаффан (Улла ушла, ее тошнило), и я ответил, что не знаю.
— Заболела, наверное, — строил предположения Стаффан. — Учитывая, сколько она курит, — неудивительно. По пачке в день. Очень вредно.
Он свернул одну из своих некурибельных сигарет и попытался вдохнуть в нее пламя жизни.
— Я курю по одной на каждой перемене и еще три вечером. Тоже многовато.
— Твои же вечно гаснут, — заметил я. — Так что ты вне опасности.
Стаффан поднял палец с таким видом, будто давно ждал, что я открою ему эту тайну.
— Мы с Уллой устраиваем вечеринку. Надеемся, вы придете.
— Обязательно. — Я ощупал пинг-понговый шарик в кармане куртки.
И вот урок шведского языка.
Янне говорил о царе Эдипе, который убил своего отца и женился на собственной матери, но я слушал вполуха. Я думал только про Элисабет и все смотрел на крышку парты, туда, где обычно лежала ее рука. Меня охватило беспокойство — как в детстве, когда играешь и вдруг слышишь пожарную машину или скорую помощь. Я тогда страшно пугался и, чуть не задыхаясь, бежал домой — посмотреть, не у нас ли горит.
После обеда Фалькберг проводила опрос по теме нацизма в Германии в тридцатые годы. Мне достался вопрос о депрессии; моим ответом Фалькберг осталась недовольна, начала задавать наводящие вопросы.
— Надо было почитать свои записи, — сказала она после урока.
— Надо, — согласился я и вышел.
На лестничной площадке ошивалась целая бейсбольная лига. Один показал мне средний палец, но я сделал вид, что не заметил.
— Куда дел свою проститутку? — крикнул он мне в спину, но я молча зашагал к автобусу.
