И если он здесь, то не знаю, что я скажу ему. Быть может, закричу и примусь колотить его в грудь кулаками. Скажу, что он лжец. Что он убил кого-то той ночью и спрятал его часы в кармане своей куртки.
А может быть, я повернусь и уйду, не сумев найти нужных слов. Но мне необходимо увидеть его лицо, мягкий изгиб губ, зеленые глаза, в которых я когда-то увидела доброту, и тогда, быть может, я узнаю. Действительно увижу. Или чудовище. Злодея. Или мальчика, которого я помню.
Я стискиваю кулаки и переступаю через порог.
О, да здесь почти весь лагерь собрался! Парни держат в руках наполненные темной жидкостью бокалы для вина и хрустальные перевернутые пирамидки на высоких ножках – флейты для шампанского. Справа от меня несколько парней играют в столовой в флип кап[1] и громко хохочут. В огромном камине пылает огонь, небрежно брошенные в огонь поленья выступают наружу, сыплют искры на розовый ковер – его края уже слегка опалены.
Я проскальзываю мимо, и никто не обращает на меня внимания. Все они уже перепились. Возле кофейного столика стоит кто-то, накинувший на себя, словно плащ, зеленое шерстяное одеяло, и кричит в пустоту, что его отец клялся и божился, будто отсылает сына в лагерь всего на два месяца, а прошло уже целых полгода. Он скользит по мне своим взглядом, но тоже не замечая затерявшейся среди моря парней девушки. Я то и дело задеваю валяющиеся на полу пустые банки из-под пива. На длинном столе у окна стоит переносная стереосистема.
Из нее на всю округу звучит кантри-музыка, пойманная на волне какой-то далекой радиостанции. Не знаю, как работает эта система – на батарейках или, быть может, заводится ручкой.
Парни вломились в летний дом Уилкинсонов.
И, судя по всему, намерены разгромить его.
В моих ушах звенит от жары и смеха, подташнивает от запаха пролитого повсюду пива. Мерцающий свет свечей бросает тени, напоминающие пляшущих на стенах призраков. У этих фантомов неестественно длинные, костлявые руки и ноги. Люди-насекомые.
Я оглядываюсь, но не вижу Оливера. Может быть, он не захотел прийти сюда потому, что все они действительно не его друзья. Если, конечно, он не солгал мне об этом, как и обо всем остальном. К моему горлу подкатывает комок, и мне становится дурно среди людей, которых я совершенно не знаю.
Один в зеленой рубашке и с кольцом в носу смотрит на меня, нас разделяет всего пара шагов. Он открывает рот, хочет что-то сказать, но ему не удается выдавить из себя ни слова. Так он и стоит, беззвучно шевеля губами, как рыба на песке.
«Не надо было мне сюда приходить», – думаю я. Плохая это была идея, очень плохая.
Я начинаю поворачиваться, готовясь уйти, но в этот миг вижу ее – Сюзи. И у меня все сжимается внутри.
Сюзи стоит на нижней ступеньке лестницы и улыбается, хватаясь за перила и покачиваясь. Она пьяна. А меня вновь охватывает чувство вины.
Я подавляю желание поскорее сбежать отсюда и иду через комнату к ней, бесцеремонно пробираясь сквозь толпу. Парень в зеленой рубашке и с кольцом в носу подмигивает мне, но по-прежнему не может вымолвить ни слова – как говорится, лыка не вяжет. Другой парень, с веснушками на носу, курит сигару, которую наверняка своровал здесь же, в доме, поднимает брови, увидев меня, и говорит:
– А, привет, лунатичка!
Еще несколько парней поворачивают головы в мою сторону, но никто из них ничего не говорит. Возможно, они боятся, что слухи обо мне могут оказаться правдой, а значит, я могу оказаться настоящей ведьмой.
Щеки у Сюзи раскраснелись, в руке она держит серебристую банку с пивом. Увидев меня, она проливает на пол немного пива, с трудом отрываясь от перил.
– Ты пришла, – говорит Сюзи так спокойно, словно я просто откликнулась на полученное по почте приглашение на эту вечеринку. Мысленно я даже представляю себе эту глянцевую открытку, на которой красивыми золотыми буквами написано:
– Вы не должны быть здесь, ребята, – говорю я. – Это же чужой дом.
Если честно, совсем не это я собиралась сказать, во всяком случае, не в первую очередь. Для начала мне хотелось извиниться. Или сказать, что я не понимаю, кому можно верить, о своих бессонных ночах, о часах, которые я нашла, и что я вовсе не хотела тогда сказать, что Сюзи не моя подруга.
А Сюзи тем временем широко улыбается, уже забыв о нашей ссоре.
– Да какая разница, – отвечает она.
– Вожатые все равно узнают, – добавляю я. – Увидят, что большинства нет в хижинах.
Расплывшаяся улыбка на лице Сюзи никуда не исчезает, ее глаза блестят от пьяной радости.
– А им наплевать на то, что делают парни, – смеется она, неуверенно жестикулируя в воздухе. – И потом, они же все равно никого из лагеря выгнать не смогут, потому что мы все… застряли мы здесь, понятно?
