Доля не отозвался.
— Я пошутил, конечно, — тут же исправился газетчик. — Тут, это самое… Нам назвали вас, как лучших в районе бахчеводов. Поговорить надо, записать кое-что.
— А вон же говорят люди. — Доля дернул подбородком в сторону.
Невдалеке от вяза горел костер. Возле него сидел на корточках еще один незнакомый, а Пака размахивал перед ним руками, очевидно рассказывая, как он охотился. Тот вряд ли что понимал, но согласно кивал лысой, по-лошадиному удлиненной головой. Пака потрясал над костром убитой птицей и заливался смехом.
— С ним говорить, как мед пить, — отозвался цыганистый. — Так сколько тут у вас гектаров? — Он вынул из кармана рубашки маленький блокнотик и, развернув, с готовностью нацелил в чистый листок карандаш.
Доля назвал цифру.
— Да, а как ваша фамилия? — спохватился газетчик. — Имя, отчество? Так вот, Прокофич, ты расскажи…
— Слушай, Иван, сначала надо бы сфотографировать, — за спиной цыганистого возник лысый, — а то скоро солнце начнет садиться. Данные запишешь потом.
— Можно и так. — Иван сунул блокнот и карандаш в карман рубахи.
— Фотоаппарат у меня в портфеле, — сказал лысый и качнул головой туда, где на выезде из лощины чуть виднелся в подсолнечнике старенький запыленный газик.
— Значит, в передовики вырываетесь? — спросил у Доли лысый и почему-то поморщился.
— Не знаю, не слыхал, — равнодушно отозвался бахчевник.
— Как же так? Нам сказали в управлении… — Он опять подергал щекой.
Вернулся от газика цыганистый Иван с фотоаппаратом, висящим, как колотало, на шее. Поставив у ног пузатый портфель, стал оглядывать место.
— Так, так, — проговорил он, что-то решая. — Семен Васильевич, — обратился он к лысому, — я думаю их снять за столом, под вязом. Пойдемте, Данила Прокофич…
— Меня снимать не надо, — отозвался Доля. — Не заслужил…
— Как это? — недоумевающе посмотрел на него лысый.
— Его вон снимайте. — Доля показал на Паку, щиплющего у костра убитую дичь. — Он старый бахчевод, а я тут недавно, — соврал старик.
— Какое это имеет значение? — опять поморщился лысый, и Доля отметил, что морщится он при каждом слове, будто разговор с людьми причиняет ему нестерпимую зубную боль. — Это же не на память нам — для газеты, — продолжал лысый капризно-сердитым тоном. — Мы представители партийного органа. Как вы не понимаете?
— Садитесь, садитесь к столу, — заторопился Иван, оттаскивая от костра Паку, который подвешивал на треногу ведерко с водой.
Поняв, в чем дело, он спешно отряхнул с рубахи налипший птичий пух, растопыренными пальцами продрал волосы.
— И ты, малец, иди, — позвал лысый Сережку, наблюдающего за всем этим издали.
Приставив к глазам аппарат, цыганистый, жмурясь, топтался, то надвигаясь на застывших за столом бахчевников, то отступая.
— Чего-то не то, нет, не то, — повторил он. И вдруг, выпрямившись, размашисто хлопнул себя по лбу: — Ну, конечно, арбуз нужен. Бо-о-ольшой арбуз! Чтобы товар лицом! — И с ожиданием уставился на Долю.
— Дюже крупных у нас нет, — сказал старик, вставая из-за стола.
— Ну, уж на всей бахче-то найдется один, — не поверил цыганистый.
— Теперь другое дело, — одобрил лысый, когда Доля вернулся к столу с крупным полосатым шаром. — А то не поймешь, кто на снимке: может, пастухи, а может, просто отдыхающие…
— Арбуз, наверное, лучше разрезать? — посоветовался Иван с лысым.
— Да, наверное…
Иван проворно выхватил из кармана складной нож, надавил на какую-то кнопку рукоятки, и лезвие, серебряно блеснув, автоматически выскочило.
— Нате, режьте…
И опять заплясал перед бахчевниками.
— Внимание! Стоп! Готово! Еще разок… Так, так… Мальчик, подвинься чуть к дедушке. Отлично…
— Дядя! — выкрикнул вдруг Сережка, — ты же крышку с объектива не снял!
— Н-не может быть!
— Посмотри…
Иван крутнул в руках аппарат и захохотал:
— Вот это я даю! Вот растяпа… Спасибо тебе, парень, — поблагодарил он Сережку. — Сейчас мы это дело поправим. — И, сняв с объектива крышку, снова нацелился и уже без предупреждения щелкнул два раза затвором.
Лысый разглядывал скатывающееся за лес солнце.
— На вид хорош, — а вот как на вкус? — смеясь, проговорил Иван, кивнув на арбузные половинки.
— Садитесь, пробуйте. — Доля, уступая место, подвинулся на край скамейки.
Иван начал резать арбуз на ломти.
— Присаживайся, Семен Васильевич… Портфель подай, пожалуйста.
Щелкнув замком, он нырнул рукой в приоткрывшуюся кожаную пасть портфеля и с ловкостью фокусника выдернул оттуда бутылку водки. Прищурясь, посмотрел ее на свет, взболтнув, опять посмотрел. — Кажется, не прокисла. — И толкнул легонько плечом Долю: — Причастимся?
— Нет, нет, мне нельзя, — отказался старик. — Сами пейте…
Лысый сидел на краешке скамьи хмурый, чем-то недовольный, и хотя, видать, он был начальником над Иваном, вид его нисколько не смущал цыганистого. Иван еще раз щелкнул замком портфеля, достал зеленоватые пластмассовые стаканчики.
— Жене передай мой последний привет, а сыну отдай бескозырку, — пропел он и, сорвав с бутылки металлическую шляпку, швырнул ее в траву. Потом налил три стаканчика — Паке, лысому, себе и провозгласил:
— Дай бог, не в последний раз!
